Мои пальцы дрожат, когда я беру его в руки. Я открываю сухие страницы, исписанные знакомым, размашистым почерком, и по мере того что я там читаю, мои глаза наполняются горячими слезами.
С каждой строчкой у меня с плеч будто срываются тяжелые камни. Мой отец не был трусом, он не прятался от правды. Он давно догадывался, что Гниль — это рукотворная гадость. Он знал, что за ней стоит кто-то из приближенных Двора, и подозревал, что Рихтер может быть как-то связан с этим.
Вот почему в последние годы он так часто посещал Академию! Он собирал доказательства, надеялся решить все сам.
Отец отчаянно пытался балансировать на краю пропасти. Он понимал: одно неосторожное слово, одна уступка Сальватору и Империя рухнет в пучину гражданской войны. Отец понимал, что его решения спорные, противоречивые и местами слишком жесткие, но он не мог вести себя иначе. На кону стояло слишком многое.
Слеза капает на пожелтевшую страницу, размывая чернила. Мне больно от того, какую тяжесть он нес на своих плечах в одиночку, но эта боль — светлая. Мой защищал и меня и свой дом до последнего вздоха.
Я закрываю дневник, прижимая его к груди. Я прощаю его. Окончательно и бесповоротно.
— Аделина! — дверь кабинета распахивается без стука, и внутрь ураганом влетает Мира.
Она буквально светится от счастья, ее волосы растрепаны, в глазах абсолютный восторг. Я смеюсь, смахивая слезы, и раскрываю ей объятия.
Женская дружба, прошедшая через ад, победила всё. Как только Сальватор утвердил мою власть, первым моим приказом было обеспечить Миру своей собственной артефакторской мастерской. Теперь у моей подруги есть высокий статус, лучшее в Империи оборудование, щедрое жалование и, самое главное, — абсолютная безопасность под моим крылом.
— Мы закончили стабилизатор для третьей шахты! — радостно щебечет она, обнимая меня. — Это просто невероятно!
Я радуюсь вместе с ней, чувствуя, как жизнь возвращается в эти стены.
Но, чтобы двигаться в светлое будущее, мне нужно было закрыть последнюю, самую тяжелую дверь в свое прошлое.
* * *
Отдаленный, затерянный в горах монастырь встречает меня звенящей тишиной и запахом ладана.
Я тихо открываю тяжелую деревянную дверь и переступаю порог скромной, аскетичной кельи.
У окна, кутаясь в грубую шаль, сидит женщина. Мое сердце невольно сжимается от жалости. В этой сгорбленной, сломленной старухе с редкими волосами и глубокими морщинами на лице уже невозможно узнать ту надменную Летицию, которая когда-то пыталась отнять мою жизнь.
В ее иссохших, слабых руках, мирно сопит крошечный младенец. Мальчик-полукровка. Услышав мои шаги, Летиция поднимает голову.
В ее выцветших глазах вспыхивает узнавание, а затем острая боль.
— Аделина… — ее голос звучит как шелест сухой листвы. — Ты пришла…
Она крепче прижимает к себе ребенка и вдруг, задыхаясь, опускается передо мной на колени прямо на холодный каменный пол.
— Прости меня… боги, если бы я только могла всё вернуть! — отчаянно плачет она, — А теперь…
Она смотрит на лицо спящего малыша, и в ее взгляде вспыхивает такая дикая материнская тоска, что в груди все переворачивается.
— …теперь, я понимаю, что не доживу до того дня, когда он станет юношей, — всхлипывает Летиция. — Мое время уходит. Я оставлю его совсем одного в этом жестоком мире… пожалуйста… не мсти ему…
Я смотрю на Летицию и не чувствую ни капли торжества.
Я делаю шаг вперед и мягко, но решительно накрываю своей ладонью ее дрожащее, иссохшее плечо. Летиция вздрагивает, поднимая на меня глаза, полные слез и страха.
— Встань, Летиция, — тихо, но властно произношу я.
Я перевожу взгляд на тихо сопящего малыша в ее руках. В нем течет кровь человека, который сломал мне жизнь, но этот ребенок не виноват в том, кто его родители.
— Я даю тебе свое слово, — мой голос звучит твердо, как сталь, — Твоему сыну никто не будет мстить. Когда придет время, Академии откроются для него. Он будет свободен выбрать свой собственный путь и я надеюсь, что он не повторит ваших ошибок.
Летиция издает сдавленный всхлип, в котором смешиваются боль, раскаяние и облегчение. Она прижимает малыша к себе и снова опускается передо мной.
Я разворачиваюсь и выхожу из тесной кельи. Теперь мое прошлое закрыто навсегда.
Выйдя во внутренний двор монастыря, я вдыхаю морозный, чистый северный воздух. В голове на секунду мелькает лицо Бруно.
Где-то там, глубоко под землей, в самых темных шахтах Северного Предела, мой бывший муж, лишенный титула, магии и гордости, прямо сейчас, сбивая руки в кровь о ледяную породу, расплачивается за свою трусость и предательство.
Это именно то, чего он заслужил…
* * *
Глубокая ночь окутывает замок, когда я бесшумно толкаю тяжелые двери кабинета Сальватора.
За массивным дубовым столом, заваленным картами Империи и отчетами о восстановлении шахт, сидит Кейран.
Он в строгом темном камзоле, его ворот расстегнут, брови сурово сдвинуты на переносице. В тусклом свете магических свечей он выглядит жестоким и пугающе опасным. Истинный Правитель, одним росчерком пера решающий судьбы целых континентов.
Я тихо вхожу в кабинет босая, в легком, струящемся шелковом халате, наброшенном на голое тело. И как только я переступаю порог, Сальватор мгновенно меняется.
Давящая, тяжелая аура исчезает без следа. Он резко поднимает голову, отбрасывает перо в сторону, и золото в его глазах теплеет.
Я подхожу к нему со спины, нежно обвивая руками его широкие плечи, и зарываюсь лицом в его темные волосы, вдыхая родной запах полыни и дыма.
Кейран глухо, довольно выдыхает, откидывая голову мне на грудь. Его большие, обжигающе руки накрывают мои ладони. Он расслабляется, позволяя себе быть уязвимым только в моих объятиях.
— Ты почему не спишь, маленькая мышка? — хрипло, с нежностью ворчит он, — Пол холодный, а ты босиком.
Мое сердце бьется так сильно, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Я так долго ждала этого момента.
— У меня есть для тебя кое что важное, мой лорд, — шепчу я.
— И что же это? — он тянет меня на себя, усаживая на колени. Я устраиваюсь удобнее, обнимая его за шею, и наши взгляды встречаются. В его глазах настоящее обожание, ради которого стоило пройти через весь этот тяжелый путь.
Я беру его большую, сильную ладонь в свои руки и медленно, не отрывая взгляда от его глаз, я опускаю ее на свой живот. Пока еще совершенно плоский.
Сальватор смотрит на меня с легким недоумением. Его большой палец рефлекторно, ласково поглаживает меня сквозь тонкий шелк.
— Болит? — с тревогой спрашивает он.
Он все еще не понимает.
Но потом…
Его пальцы