Я судорожно втягиваю носом воздух — пахнет влажной землей и удушливым ароматом ритуальных свечей.
Я резко распахиваю глаза, инстинктивно пытаясь сесть, но мое тело остается на месте.
Паника обрушивается на меня ледяной волной.
Мои запястья и лодыжки прикованы к тяжелому каменному алтарю. Железо безжалостно впивается в кожу прямо в местах старых шрамов.
До ужаса знакомое ощущение.
Антимагические цепи.
Я отчаянно пытаюсь дотянуться до своей драконьей искры, призывая серебряное пламя, чтобы расплавить эти путы, но ничего не получается. Я ее чувствую, но воспользоваться не могу.
Я загнанно дышу, оглядываясь по сторонам.
Полутемный, огромный зал с массивными, покрытыми темно-зеленым мхом колоннами. Это заброшенные подземелья Академии.
Справа от меня, на соседнем каменном возвышении, лежит Летиция. Она выглядит жутко: бледная кожа, больше похожая на высохший пергамент, темные синяки под глазами и синюшные губы.
Она судорожно хватает ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
Но мой взгляд приковывает не она, а Бруно.
Он возвышается надо мной. В неровном свете черных свечей его лицо кажется безумным. Его глаза лихорадочно блестят, по лбу катятся крупные капли пота.
Но еще дальше, за его спиной, в самом темном углу подземелья я замечаю еще одну фигуру.
Высокий, широкоплечий силуэт, укутанный в тяжелый черный плащ. Его лицо скрыто глухой серебряной маской.
Он стоит абсолютно неподвижно рядом с какой-то сложной, гудящей конструкцией из артефактов и кристаллов, от которой у меня по коже бегут мурашки.
Кто это? Я не знаю, но от его зловещей, подавляющей ауры меня мутит сильнее, чем от газа, который и свалил меня с ног.
— Очнулась, женушка? — голос Бруно срывается на злорадный смешок.
Я снова пытаюсь высвободиться, снова поворачиваясь к Бруно. Страх внутри меня сменяется яростью.
— Не дергайся, дрянь, — шипит он, хватая меня за шею свободной рукой. — Сколько же с тобой проблем!
— Проблем? — я задыхаюсь от этой наглости, — Проблемы начались когда ты изменил мне, продолжая врать в лицо о нашей любви! А потом вообще решил предать моего отца! Признавайся, ты же знал о вторжении! Знал и даже не прислал ему подкрепление! Ты просто трусливо затаился в стороне, решив что будешь прислуживать тому, кто выиграет!
Все, что копилось внутри меня в этот момент выплескивается наружу.
— Любовь? — Бруно брезгливо кривит губы, — Я никогда не любил тебя. Я был вынужден терпеть тебя, твою заносчивость только потому что тогда от тебя был хоть какой-то толк. Но в итоге… вы просто воспользовались мной!
— Что за бред ты несешь?! — от этой ахинеи меня физически выворачивает наизнанку.
— После вторжения Завоевателя из-за вас мне и моим землям стала угрожать смертельная опасность! Просто потому, что я имел неосторожность оказаться связанным с родом Ферненов! Посмотри, до чего вы довели нас всех! Если бы ты просто покорно отдала свою силу, ничего бы этого не было! Летиция была бы здорова, а я был бы в безопасности!
Мне противно.
До тошноты, до омерзения противно от того, что когда-то я по своей наивности думала, что между нами действительно есть какие-то чувства.
Я принимала все его подарки, ласки и объятия за чистую монету. Не видела фальши, не чувствовала ненависти или презрения.
Какая же я была дура.
Сейчас, глядя в его трусливые глаза, я не могу поверить, что этот червь и Сальватор принадлежат к одному и тому же виду.
Дракон пугал меня до смерти, он был жесток, но в нем была абсолютная, первозданная мощь и честность.
А Бруно... Бруно просто трус, возомнивший себя хищником.
Я вздергиваю подбородок, насколько позволяют цепи, и смотрю на своего мучителя с таким ледяным презрением, что он невольно осекается.
— Нет, Бруно, — мой голос звучит тихо, но каждое слово бьет, как удар кнутf. — Это не я нас довела. И не мой отец. Ты сам виноват в случившемся. Потому что ты жалкий трус.
— Заткнись! — рявкает он, но в его голосе слышится паника.
— Ты даже предателем толком стать не сумел, — продолжаю я, разрушая его хрупкое мужское эго. — Для настоящего предательства нужен хоть какой-то размах. Нужна смелость. А ты... ты всего лишь мелкая никчемная крыса, которая пытается прибиться к тому, кто сильнее. Ты даже сейчас трясешься от страха, хотя я связана цепями.
Лицо Бруно мгновенно наливается багровым цветом. Мои слова бьют в самую точку, вскрывая его несостоятельность и как мужчины и как мага.
Его колотит от неконтролируемой ярости.
— Заткнись! — истерично визжит он. — Ты понятия не имеешь, что несешь, дрянь!
Я смотрю на него снизу вверх, но чувствую себя так, словно это он валяется у меня в ногах.
— Неужели? — ядовито бросаю я, не отводя взгляда. — Ты так отчаянно хочешь казаться кем-то значимым, но при этом выбрал в матери своего наследника безродную пустышку вместо драконьей аристократки? Неужели в этом есть хоть какой-то великий смысл, кроме твоего страха передо мной?
Мои слова срывают с него последние остатки самоконтроля. Желая ударить меня как можно больнее, Бруно выплевывает правду:
— Да, я выбрал ее! И знаешь почему?! Потому что я всегда ненавидел ваш род! — ревет он, — Женитьба на тебе была моей возможностью расширить свое влияние за счет ваших земель, которые должны были перейти ко мне! Я хотел выпить до дна вашу поганую магию Ферненов, но я ни за что не стал бы продолжать ваш проклятый род! Я бы поднялся сам, а от вас не осталось бы и следа!
Он тяжело дышит, его трясет от злости.
— Тем более после после того как на земли твоего отца напал Кейран Сальватор, когда ты из дочери лорда превратилась в дочь мятежника! В тот момент я трижды похвалил себя за свою прозорливость. Ведь, если бы я заимел от тебя наследника, то сразу бы попал под прицел Завоевателя. А Летиция... — он брезгливо машет рукой в сторону соседнего алтаря. — У нее нет настолько заметной родни. Нет родословной, за которую могут отомстить. За ней вообще нет никого, кто мог бы доставить мне хоть какие-то проблемы. А в случае чего от нее будет гораздо проще и незаметнее избавиться! Она — просто удобный сосуд!
В подземелье повисает жуткая тишина, нарушаемая лишь треском черных свечей.
Я инстинктивно перевожу взгляд на соседний каменный стол и чувствую, как мое сердце сжимается от горького сожаления.
Летиция, которая до этого лежала закрыв глаза и только часто тяжело дышала, приоткрывает глаза и сглатывает. По ее серой, иссохшей щеке медленно катится одинокая, блестящая в свете свечей слеза.
До нее, и так находящейся на самом краю могилы, наконец, доходит