Язык самих законов отражал это изменение. В Соединенных Штатах закон о подстрекательстве 1798 г. тоже криминализировал «написание, произнесение или публикацию любых лживых, скандальных и злонамеренных сочинений против правительства». До 1700 г. термины «произнесение» и «публикация» часто относились к устным высказываниям. Но теперь, несмотря на то что кое-кто еще подвергался преследованию за слова, в самом законе упоминались только письменные или печатные тексты. В целом «слова сказанные просто исчезают, – пояснил один из авторитетных юристов в 1801 г., – а написанные… могут нанести долговременный ущерб». В Великобритании в манифесте 1792 г. против подстрекательства к мятежу устные высказывания вообще игнорировались, а речь шла только о «сочинениях… напечатанных, изданных и активно распространяемых». Закон о государственной измене и подстрекательстве 1795 г. формально охватывал «написание, печать, проповедь или иное выступление», но более тяжким считалось преступление, совершенное лишь путем «написания или печати». В поздних актах о государственной измене и подстрекательстве, принятых в 1817 и 1819 гг., об устных высказываниях вообще не упоминалось.
Это было эпохальное изменение. Раньше считалось само собой разумеющимся, что произнесение подстрекательских слов является нарушением порядка и спокойствия. Однако с начала XVIII в. сила устного слова все больше обесценивалась по сравнению с другими видами коммуникации – будь то рукопись, печать, газетная публикация, фильм, радиовещание или интернет. Уже во времена викторианства стало правилом, что устные высказывания заслуживают порицания только в том случае, если они влекут за собой определенное действие – фактическое нарушение порядка. Само по себе высказывание, казалось, уже не способно серьезно нарушить что-либо.
Безусловно, эта общая тенденция сопровождается множеством оговорок. На протяжении всего XVIII в. и впоследствии устное слово оставалось влиятельным, потенциально опасным и подлежащим ограничению в самых разных обстоятельствах, даже при избытке печатных изданий. С 1737 г. вплоть до 1968 г. тексты всех пьес, публично исполняемых в Великобритании, должны были предварительно утверждаться государственным цензором: публичные высказывания со сцены считались особенно действенными. В 1694 и 1746 гг. в Англии также были приняты новые законы против богохульной брани. Кроме того, помимо официальных юридических и государственных ограничений, на формирование стиля устного общения людей сильно влияют общепринятые нормы поведения.
Как бы то ни было, в итоге сложилось принципиально новое, отличное от прежнего отношение к слову – признание того, что письменное изложение взглядов, а особенно печать, является более мощным средством выражения мнения, чем устное высказывание. Такой взгляд не обесценивал слово по сравнению с другими поступками, а скорее подчеркивал, что разные средства коммуникации имеют разный масштаб, охват и силу воздействия и что нормы обращения с высказыванием должны это учитывать. Это важный вывод. В отличие от этого, более позднее представление о том, что все высказывания, независимо от их формы, можно воспринимать как, по сути, безвредные по сравнению с действиями, является куда более грубым и явно сомнительным.
Какой бы ни была интеллектуальная генеалогия этих идей, только в XIX в. англоязычные народы стали в массе своей считать, что «если палки и камни могут сломать кости, то слова не причиняют вреда». Впервые эта поговорка была зафиксирована в 1862 г. Сегодня именно такое отношение воспринимается как норма. В современном представлении слова, особенно сказанные, отличаются от физических действий и несравненно менее сильны. Но это прямо противоположно традиционному, старому мнению о том, что «словом можно и кости переломать».
ПЕЧАТЬ, ДЕНЬГИ И КЛАССОВАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ
К XIX в. тот факт, что печатное слово стало гораздо более мощным средством передачи информации, чем рукописное или устное, уже широко признавался в дискуссиях о свободе печати. Но влияние этой перемены на большинство теорий в данной области было минимальным. С одной стороны, осознание силы печати проявлялось в каждом практическом ограничении и жалобе на ее излишнюю вольность: критики неизменно выделяли это средство распространения информации как источник зла. С другой стороны, защитники свободы слова продолжали объединять в одно целое устное, рукописное и печатное выражение мнения, порой замечая, но никогда не принимая всерьез их различия. Эту позицию олицетворял энтузиазм Джона Стюарта Милля в отношении «прессы, прежде всего периодической» как самой могущественной и прогрессивной силы в обществе. «Истинные политические союзы Англии – это газеты, – восторженно писал он в эссе 1840 г. – Именно они сообщают каждому, что чувствуют все остальные и как они готовы действовать. Именно благодаря им народ, можно сказать, узнает о собственных желаниях». Несмотря на свой более поздний скепсис относительно того, как общественное мнение душит интеллектуальную оригинальность, Милль так и не обратил его в критику средств массовой информации, предпочитая и дальше в традиционном стиле восхвалять прессу как проводник «общественного мнения… высшую силу» и бастион против тирании государства.
Вместе с тем Милль не мог не понимать, что в действительности рынок печатной продукции – это беспощадная, меркантильная среда. Он вырос под крылом отца, который сделал состояние на сочинении материалов для широкой публики. Сам Милль был опытным рецензентом, анонимным пропагандистом Ост-Индской компании, а также проницательным, тонко ориентирующимся на аудиторию автором. («Чем больше я думаю о плане книги о свободе, тем больше убеждаюсь в том, что ее будут читать и что она станет сенсацией», – писал он жене Гарриет в 1855 г., предвкушая огромные продажи.) Но поскольку Милль и другие либеральные мыслители XIX в. формулировали свои аргументы о свободе выражения мнений главным образом через противопоставление коллективных и индивидуальных прав, власти и народа, их модели неизменно игнорировали важнейшую посредническую роль СМИ в формировании общественных дискуссий[9]. В результате теория свободы слова все больше расходилась с реальностью коммерческого рынка.
Впрочем, эту проблему вряд ли можно назвать свежей. Коммерциализация новостей началась еще до появления печатного станка, и новаторская теория свободы слова Тренчарда и Гордона 1720-х гг. уже формировалась в условиях продажной политической печати той эпохи. По мере того как рынок новостей рос, его коммерческий характер становился все более явным. В 1781 г. в Англии и Уэльсе выходило 76 местных и национальных газет и периодических изданий, а к 1851 г. одних лишь газет насчитывалось 561. Уровень провалов оставался высоким (только в 1832 г. было запущено 250 новых изданий, большинство из которых вскоре