Даже Стэнтон Гранди, редко отзывавшийся о женщинах хорошо, поскольку должен был поддерживать репутацию человека, отличавшегося саркастическим чувством юмора, говорил о миссис Говард, что Господь в кои-то веки знал, что делает, когда сотворил женщину.
Кое-кто считал, что миссис Говард одевается слишком броско для вдовы ее лет, но миссис Говард в ответ на это лишь смеялась.
– Я всегда любила яркие цвета и буду носить их до смерти, – отвечала она. – Можете похоронить меня в черном, если угодно, но пока я дышу, буду носить голубое.
– Кстати, о Роджере, – сказала Мерси. – Что-то он мрачноват последнее время. И тощий как скелет. Страдает по Гэй? Или слишком много работает?
– Боюсь, всего понемногу. На прошлой неделе умерла миссис Гэйтвэй. Никто на всем белом свете не сумел бы спасти ее, но Роджер очень тяжело воспринимает потерю пациента.
– Он чувствует острее, чем другие врачи, – сказала Мерси. – Гэй – слепая маленькая гусыня, если променяет его на Ноэля. Больше мне сказать нечего.
Мерси было что еще сказать, но миссис Говард ловко перевела разговор с неприятной темы на кувшин тети Бекки. Двое жильцов миссис Адам Пенхаллоу в Индиан-Спринг, Джеральд Элмсли и Гроссет Томпсон, поругались друг с другом и съехали. Бедная миссис Адам, ей и так трудно сводить концы с концами. Мерси об этом слышала?
– Но, боже мой, почему Джеральд и Гроссет поругались из-за кувшина? – спросила Мерси. – К ним он не имеет никакого оношения.
– О, Джеральд проводит время с Верой Дарк, а Гроссет помолвлен с Салли Пенхаллоу. – Вот и все объяснение, но кошелек миссис Адам от этого полнее не станет.
– Я считаю, что кувшин еще сведет кого-нибудь с ума, – заключила Мерси.
Стоя у ворот под старой сосной, напоминавшей мрачного, печального священника в черном, Гэй высматривала Ноэля. Сколько вечеров она вот так ждала его? В спокойной вечерней тишине эхом разносился по берегу вдоль реки громоподобный смех Утопленника Джона. Гэй возмутилась. Она пришла сюда мечтать о Ноэле и желала слышать лишь прекраснейшие нежные звуки – тишайший шепот деревьев, едва различимый стон прибоя, воздушные вздохи ветра. Самые дорогие полчаса целого дня – нежные золотые сумерки, перед тем как по-настоящему стемнеет. Она хотела полностью посвятить это время Ноэлю: она была молода и влюблена, и не забудьте, что на дворе стояла весна. Конечно, именно в этот момент Утопленнику Джону приспичило зареветь на весь свет, да еще откуда ни возьмись явился Роджер и встал рядом, глядя на нее с высоты своего роста. Высокий мрачный Роджер, весь в шрамах! Во всяком случае, Гэй считала, что его вытянутое лицо и копна темно-рыжих волос выглядят мрачно в сравнении с элегантностью и аккуратностью Ноэля. И все же ей очень нравился Роджер, и нравился бы еще больше, если бы клан не хотел, чтобы она вышла за него замуж.
Роджер посмотрел на нее – на ее подстриженные, блестящие, золотисто-каштановые волосы. Изящные черные брови. Бархатистые глаза в обрамлении густых ресниц. На ямочку под самым прелестным алым ротиком. Кремовый изгиб шеи над вырезом золотого платья. Малышка Гэй была робка, прекрасна и своевольна, как апрель. Разве можно ее не любить? Всем своим видом она призывала: «Приди и полюби меня». Как мягок и нежен ее голос – один из немногих женских голосов, который он слушал с удовольствием. Роджер очень критично относился к женским голосам и проявлял к ним особую чувствительность. Ничто – даже неприятный облик – не ранило его так сильно, как неприятный голос.
В руке она как будто скрывала какой-то дар – если бы она только раскрыла ладонь и отдала ему! Он давно не надеялся на это, знал, что мечты в ее глазах не о нем. Он прекрасно знал, что она ждет здесь другого, по сравнению с которым он, Роджер, всего лишь тень и марионетка. Внезапно он осознал, что прожил тридцать два года, а Гэй – всего восемнадцать.
Почему же его угораздило влюбиться в Гэй, хотя десятки девушек готовы были броситься ему в объятия и он знал об этом? Но ничего не попишешь. Он правда любил ее. И желал ей счастья. Какая радость, что кто-то в мире может быть так счастлив, как счастлива Гэй. Ну, если этот мальчишка Гибсон когда-нибудь перестанет делать ее счастливой!..
– Эта старая калитка еще здесь. Я думал, твоя мать собиралась убрать ее.
– Я ей не позволю, – сказала Гэй. – Это моя калитка. Я люблю ее.
– Я вообще люблю калитки, – сумасбродно заявил Роджер. – Калитка манит, словно обещание. За ней, возможно, скрывается нечто удивительное, и путь туда открыт. Калитка – это тайна, символ. Что обнаружим мы с тобой, Гэй, если откроем эту калитку и войдем?
– Небольшую зеленую лощину с белыми фиалками на закате, – рассмеялась Гэй. – Но мы не пойдем туда, Роджер. На траве роса, и я испорчу новые туфельки.
Смеясь, она посмотрела на него – всего на мгновение, но именно в это мгновение за поворотом мелькнула машина Ноэля, и она пропустила ее. Когда она вернулась в дом, оставив Роджера у закрытой калитки, Ноэль сидел на крыльце вместе с Нэн. Раньше они не встречались, но уже как будто знали друг друга всю жизнь. И Нэн смотрела на Ноэля взглядом, от которого мужчины мгновенно таяли, хотя на женщин он действовал не так. По телу Гэй пробежала странная ледяная дрожь.
– Я тут спрашивала Ноэля, не завивает ли он волосы щипцами, – в своей ленивой, нахальной манере сообщила Нэн.
На танцах Гэй забыла и о дрожи, и о прочих неприятностях. Ноэль говорил ей чудесные слова, а выглядел еще чудеснее, а когда в разгар веселья они присели в тенистом уголке балкона, ее чаша наполнилась до краев. Потому что Ноэль шепотом задал ей вопрос, а она, улыбаясь, краснея, с комом в горле, глядя ему в глаза, едва не разрыдалась и прошептала ответ. Теперь они больше не были «почти» помолвлены.
Остаток вечера Гэй парила – или ей казалось, что парила, – в розовом тумане столь редкого и изысканного рода, что простым словом «счастье» его не назовешь. По пути домой они оставили Нэн в Соснах и поехали вместе в Мэйвуд. Они никак не могли расстаться. Какое несравненное счастье, что совсем скоро они вновь встретятся. Они стояли под большой, поздно расцветшей яблоней на повороте тропы, среди мягких теней дрожащей в лунном свете листвы. Ночь, полная тайн и чудес, –