Голова Шейна откинулась назад. Его глаза были приоткрыты, веки полузакрыты.
Агент Харрис вытащил из кармана маленькую баночку согревающей мази «Викс ВапоРаб», открыл, густо намазал под ноздрями и передал баночку Алексу.
– Нет, спасибо.
– Эта штука вредна для легких, – заметил Грессенс.
– Для меня сойдет, – ответил Харрис.
За всю жизнь Алекс присутствовал лишь на двух вскрытиях, учебных, и оба они проходили в этой комнате. Тела предоставила Академия уголовного правосудия штата Мэн: сморщенные, исхудавшие, больше похожие на археологические находки. Смерти, которые он освещал в качестве детектива, не требовали особого предварительного расследования, в качестве причины были указаны гибель по неосторожности или суицид; то и другое было очевидно, и присутствовать на вскрытии ему не приходилось. Шейн, лежавший на столе из нержавеющей стали, был, несмотря на уже посиневшее лицо, по-прежнему похож на всех остальных мальчишек Гранитной гавани. Алекс пытался его вспомнить, представить у себя дома, но перед глазами снова встал образ Софи, и он встряхнул головой.
Палец Грессенса в перчатке указал на шею мальчика. У самого плеча, с левой стороны, был заметен яркий фиолетово-бурый синяк.
– За несколько часов до смерти его ударили. Достаточно сильно, чтобы в этой области образовался синяк.
– Заход с плеча, – сказал агент Харрис. – Тот, кто его ударил – левша.
Алекс посмотрел на Харриса, перевел взгляд на Грессенса.
– Конечно, это тупая травма плечевого сплетения, – сказал Грессенс.
– Заход с плеча, – повторил Харрис.
– Что это значит? – спросил Алекс.
– Удар в плечевое сплетение, при котором на него пришлась вся тяжесть тела нападающего. Вот такой, – Харрис шагнул к Алексу, медленно развернулся всем корпусом, и Алекс напрягся, увидев, как рука Харриса покачивается в воздухе, будто это вовсе не рука, а отдельная насадка, привязанная к его плечу и имеющая собственную инерцию. Харрис остановился в паре миллиметров от шеи Алекса, но все же обрушил на него часть веса. Алекс почувствовал, какой силы был удар. Все равно как если бы на Шейна упала мощная ветка.
– Если бы я ударил по-настоящему, сила этого удара во много раз превысила бы вес моего тела. Она ощущалась бы как удар мешком с мокрым цементом. Если он приходится в плечевое сплетение, он поражает сонную артерию и яремную вену и вызывает мгновенную потерю сознания. Наносят этот удар справа или слева в зависимости от того, правша нападающий или левша. В данном случае – левша.
– Это, безусловно, объясняет синяки, – согласился Грессенс.
– Причина смерти – рана в живот? – спросил Алекс.
Грессенс покачал головой.
– Нет. Порез неглубокий, прямо через брюшную стенку. Кровь шла, но не сильно. Не фонтаном. Сама по себе, без повреждения артерий или жизненно важных органов, такая рана не привела бы к смерти. – Он поднял одно, следом другое полузакрытое веко Шейна и указал на лопнувшие капилляры. – Петехии обычно имеют место в случае смерти от асфиксии. И, – раскрыл он губы Шейна, – небольшой синяк внутри губ указывает на то, что рот удерживали закрытым. Синяки на ноздрях – значит, был заблокирован доступ воздуха. Не жесткое давление. Никаких следов борьбы, не считая легких синяков на запястьях и лодыжках. Вероятно, он был связан, но не так крепко, чтобы не смог высвободиться. Это говорит о том, что он мог быть под успокоительным. Анализ крови покажет, под каким именно. Я бы предположил, что он умер от удушья. Ноздри зажали, рот заткнули рукой. Вероятно, после разреза, потому что по краям видны следы крови.
– Рану нанесли, пока он был жив?
– Да, – сказал Грессенс, – после чего он задохнулся. К тому времени это был почти акт милосердия. Он очень мучился.
Алекс почувствовал, что Харрис наблюдает за ним, и отвернулся. Жаба, блестящая от бензокаина, лежала на блюде из нержавеющей стали, вытянувшись, раздвинув задние лапки и закрыв глаза.
Часть вторая
19
Впервые мальчик увидел жабу – или лягушку, тогда он еще не знал разницу между ними – под обжигающе белым светом неба Флориды, когда его пес Бун выронил это существо изо рта и так бешено затряс головой, что мальчик представил, как мозги несчастной собаки вылетают из ушей. Изо рта каким-то невероятным фонтаном хлынула слюна, и Буна трясло в конвульсиях еще долго после того, как он с жалобным воем, переходящим в хрип, упал на землю на берегу мутного, вонючего канала.
После этого лягушки и жабы встречались мальчику на каждом шагу. Будто сами к нему приходили.
Его отец, Фрэнк, взял Буна, большую дворнягу, в приюте спустя неделю после того, как у него родился сын. Он считал, что если у мальчика будет собака, он научится ухаживать за ней, кормить ее, заботиться о ней и нести за нее ответственность – тому же, чему с ранних лет учился сам Фрэнк.
Он, мать мальчика Эйлин, сам мальчик и собака жили в маленьком белом домике на Маллард-лейн, на болотистой окраине Форт-Лодердейла, штат Флорида, среди неглубоких коричневых каналов, позволявшим риэлторам называть все девяносто три таких дома «собственностью на набережной». Фрэнк не учился в колледже и не мог продержаться больше года ни на одной работе в родном Коннектикуте; домик на Маллард-лейн купили ему родственники. У домика был причал, и Фрэнк приобрел «Си Рэй», небольшую, в шестнадцать футов, лодку с тентом. Ему нравилось мчаться вниз по южному руслу Нью-Ривер, вверх и вниз по Береговой линии между Уэст-Палмом и Кис. Фрэнк был рукастым: заменил на лодке брашпиль, установил новый люк и новое управление подвесным двигателем в кокпите. Иногда он работал на чужих лодках. Он мог бы зарекомендовать себя как независимый подрядчик, и ему бы это пришлось по душе, но у него не было таланта предпринимателя и, что важнее, не было мотивации зарабатывать деньги.
Когда он встретил Эйлин, она работала официанткой в столовой при заводе по переработке крабов. У нее была ослепительная улыбка. Этой улыбкой она и покорила Фрэнка, разглядев в нем что-то, чего не видела больше ни одна женщина. В тридцать семь лет у Фрэнка уже был приличный пивной живот и не хватало нескольких зубов, потому что он терпеть не мог стоматологов, но Эйлин считала его, признал он после недолгого периода удивления своей удаче, красивым и привлекательным. Лет ей было столько же, сколько Фрэнку, или чуть побольше. Он катал ее на лодке. Ей понравился его дом. Он увидел это, когда впервые привел ее к себе, и она, сев на диван, залюбовалась пристанью, а потом посмотрела на Фрэнка так, будто видела его впервые.