И эта задумка тоже принадлежала Ляне…
— Да… что-то не так мне все это представлялось, — выдал Сотник, а Ляна и Тата дружно кивнули.
— Похоже на поминки, — прокомментировала Тата. — Прости, девочка, вырвалось. — Она дотронулась до руки Ляны.
— Да так и есть, Тата! Не извиняйся. Давайте сделаем дело и уедем, — произнесла она с досадой.
«Хотела как лучше. Вспомнить, поностальгировать и из сердца — вон. Так почему же такая тоска?! Представить не могу, что дом… умрет, как и другие вокруг. Что делать?» — лихорадочно соображала она, видя, что Тата и Михаил ждут ее окончательного решения.
— Доставай сверток, Миша. Тата, ты с нами?
— Нет. Я, пожалуй, пока приберусь здесь, — отмахнулась та.
Когда Ляна вышла из дома, Михаил уже достал из багажника сверток — завернутый в черный пластиковый пакет цыганский крест.
— Пошли. Я думаю, лучше кидать не с мостков, а с крутого берега дальше от дома Громова. Там точно глубоко и есть омут.
«Прощай! Забери с собой проклятье!» — прошептала то ли просьбу, то ли приказ Ляна, глядя, как Сотник, размахнувшись, забрасывает тяжелый сверток в озеро грешников. Тот с громким всплеском тут же уходит в глубину.
— Ты с ним, как с живым прощаешься. Или в жертву приносишь?
— Пожалуй, в жертву. Проклятый крест проклятому озеру.
— Миша, ведь я все правильно сделала? — неожиданно спросила она, когда они вернулись к дому.
— Даже не сомневайся. Роман Гафица сегодня скончался. И ты выполнила его просьбу. Что не так?
— Надо было бы раньше, чтобы успеть сообщить.
— После твоего визита он редко бывал в сознании.
— Значит, теперь ему только Бог судья… Знаешь, я о чем подумала? Давай не будем хоронить мой дом?
Сотник смотрел на нее с удивлением.
— Поясни, ты же сама…
— Посмотри вокруг. Все умерло, а он стоит, как стоял. Его покрасить, отмыть окна, убраться! Я Любочку привезу…
— Ты опять цепляешься за прошлое, Ляна! Я понимаю, память о детстве, об отце…
— Продолжай дальше — о Фандо, Валевском… Миша, я наблюдаю сейчас у тебя какую-то нездоровую ревность.
— Пора начинать жить заново! — с упрямством произнес Сотник.
— Да я не против! Подожди… ты что, боишься конкуренции с ними?
— Понимай как хочешь!
— Да нет у тебя конкурентов, Сотник. Ты — мой самый дорогой друг! — ласково произнесла Ляна и шагнула через порог.
Ей опять удалось избежать серьезного разговора с Михаилом. Но надолго ли? Его опека над ней после похорон Георга стала казаться навязчивой, но сказать ему об этом она пока готова не была.
Тата в ситцевом фартуке (и где откопала только?) возилась на кухне.
— Тата, не суетись, что ты все тут трешь? — с улыбкой спросила Ляна, заметив в руках у той тряпку.
— Да… здесь вот пыль… стекла бы помыть у шкафчиков… — Тата провела рукой по столешнице. — Хотя зачем? Мы же сейчас все заколотим, да? Или, может, в другой раз? Как-нибудь?
— Как-нибудь, Таточка, как-нибудь! — обняла ее Ляна, заметив влажный блеск ее темных глаз.
* * *
— Что, прямо так вот и закинули в озеро почти полтора кило золота?! — спросил Сокольский, а Юля внимательно посмотрела на мужа: что-то она в нем упустила? Жадный до злата?
— Вместе с бриллиантами и рубинами. Что, жалко?
— С чего бы? Не мое же! — искренне, как показалось Юле, ответил Григорий. — Юлька, бабуле расскажем? Она со дня свадьбы меня пилит, что обещали ей всю историю. Кстати, помнишь, какой сегодня день?
Юля не помнила. Она вообще не помнила многое из того, что произошло за последний месяц. И самое страшное — как оказалась замужем за Сокольским.
Они всю неделю после той встречи в магазине почти не расставались. А на выходных Сокольский пришел к ее родителям с кольцом. Сунув ее маме букет, отцу — бутылку коньяку, Григорий молча поставил коробочку на стол. На Юлю он даже не посмотрел. Отец, что показалось ей странным, даже не удивился, но сразу предупредил, что крайний срок для свадьбы — следующая пятница, потому что он возвращается на СВО. «Свою дочь к венцу поведу сам!» — сказал твердо, даже не поинтересовавшись — а согласна ли Юля вообще связывать свою жизнь с Сокольским? Так и получилось, что «да» она не произнесла, потому что ей лично предложение выйти за него замуж Григорий не делал. Возмущаться она попыталась потом, когда, подав заявление, втроем вернулись из ЗАГСА. Отец сам договаривался о дате, регистрация была назначена на ту самую пятницу перед его отъездом, то есть времени на подготовку торжества оставалось совсем чуть. Юля запаниковала, пытаясь уговорить Сокольского отыграть все назад. Но тот лишь отмахнулся.
Дома их ждали мама Юли и родители Григория, с которыми Юля была едва знакома — лишь однажды на неделе была приглашена в их дом на ужин. Тут же выяснилось, что проблем из-за нехватки времени, собственно, никаких и нет. Вот тогда Юля и заподозрила, что сговорились два семейства у нее за спиной. И даже догадалась, чьих рук это дело — мама наверняка предупредила Сокольских, что Юля, если ей дать время на раздумья, наверняка откажется, мол, так было уже не раз.
Она за столом сидела молча, изображая покорную невесту, согласно кивая на любые предложения. На Сокольского старалась не смотреть.
«Юлька, забыл сказать — отец Арсений приехал в отпуск, я его сегодня видел в храме. Рада, что он вас венчать будет?» — вернул ее в действительность голос отца. Рада ли она?! После этих слов Юля чуть было не рванула в храм одна, бросив жениха и будущую родню. Уже, извинившись, приподнялась со стула, но была остановлена суровым отцовским взглядом.
Она даже не догадывалась о том, что родители знают о ее грешной любви к священнику. Не знала она и о том, что отец ходил к Арсению, еще когда она была студенткой. О чем говорил с ним, Юле не сказал. Но признался, что с тех пор сам стал захаживать в храм. На СВО уходил уже верующим искренне и глубоко.
И венчание, и свадебный банкет прошли для Юли как в театре — вроде бы смотрела она спектакль как зритель, а в