Так он разговаривал со всеми начальниками-неофитами. Старые бригадиры довольно ухмылялись — возвращались времена, когда умные правильные слова сами по себе ничего не значили, его величество Сафарийский Подтекст снова вступал в свои законные права. Мол, сначала докажи, что у тебя с нами, ветеранами-фермерами, одна группа крови, что ты умеешь не два месяца всё верно говорить и делать, а два года, что ты с уважением относишься ко всему прежнему Фермерскому Братству, а не считаешь наш четырнадцатилетний период временным помрачением рассудка.
Словом, на все тайные и открытые выборы можно было наплевать и забыть. Коль скоро воронцовское командорство изначально было первым, то ему надлежало и дальше быть первым, а все остальные командоры пребывали на своих местах лишь до тех пор, пока главному командору это было угодно:
— Ведь вы же выборные, вот я вас вправе и переизбрать.
Катерина, под которой её мэрское кресло шаталось очень сильно, сразу обрела самую железобетонную поддержку и в отличие от прежних лет уже не лезла с младшим братом ни в какую конфронтацию, наоборот, ставила его в известность о любом своём предстоящем решении. Дружным тандемом они полностью подчинили себе весь Симеон. А спустя полгода даже прекратили денежную подпитку материковых командорств:
— Период становления для вас закончился, выживайте, как можете сами.
Вместо «планов громадья» Принц крови принялся всячески проповедовать китайскую стратагему: «Малые усилия вращают мир». В переводе на бытовой русский это означало не ввязываться ни в какие финансовые авантюры, а клевать пшеницу по зёрнышку. Никто уже не гнался за производственным валом, а ориентировались на «500 мелочей», которыми потом старались заполнить все свои лавки и магазины. Кроме того, стал расти доход от островного туризма. Пошла мода на экологически чистые симеонские продукты. Стабильно заработали и 30 валютных обменников ближнего побережья.
Все кредиты, которые успели нахватать «танцоры» на покупку иномарок и владивостокских квартир из Сафари-Банка, главный командор немедленно аннулировал. То есть платежи за них пройдошистые клиенты-должники по-прежнему продолжали выплачивать, только их собственность перешла из личной в общую. У ключей от квартир и машин появились дубликаты, которыми отныне мог в простойное время воспользоваться любой другой симеонец.
— А если я не хочу, чтобы кто-то видел или пользовался моими личными вещами! — возмущённо вопили «Высоцкие» и компания.
— Хорошо, поставим вам в квартиры четырёхведерные сейфы, и непристойные фото и любимые презервативы будете прятать в них, — любезно отвечал им Дрюня.
— Ну за машину я уже через полгода всё выплачу, неужели нельзя, чтобы она принадлежала только мне? — недоумевал очередной супист.
— Можно, но тогда гаражом, ремонтом и бензином обеспечивай её сам, — ещё более душевно предлагал Дрюня.
— И обеспечу! — хорохорился бедолага.
— Кстати, я совсем забыл тебе напомнить, что остров ты вправе покидать лично для себя лишь четыре дня в месяц, — сочувствующе вздыхал Воронцов-младший.
— Да где такое сказано?! — восклицала свободная просвещённая личность. — Все же по неделям во Владике торчат.
— Они торчат там в командировке, а это совсем другое дело.
— Так я тоже буду придумывать себе командировки. Ты что, мне их не подпишешь?
— Подпишу. Если, конечно, будет написано без грамматических ошибок.
В этом был весь новый для Симеона Принц крови. Формально всё запрещать, а практически всё разрешать:
— Ты только бумагу как следует напиши.
Кажется, совершенно пустая формальность: выписать себе командировку, а потом в любой владивостокской булочной поставить на ней простую печать, но она прочно застревала в подкорке любого симеонца, заставляя постоянно чувствовать свою неразрывную часть с островом.
То же самое было и с машинами. Надо было только написать любую причину, и тебе тотчас выделяли авто с водителем. Чтобы серьёзному мужчине не быть извозчиком у юного бездельника, Дрюня предписал, чтобы водители с пассажиром были одной возрастной категории. Наша «золотая молодёжь» с восторгом встретила сию поправку, тут же обзаведясь своими почти штатными водилами-ровесниками и весёлыми компаниями отправляясь в автомобильные вояжи. Однако их радость оказалась преходящей; как говорится, человек может пролежать на одном боку два-три часа подряд, но когда ему скажут, что надо пролежать именно на одном боку, то и десять минут будут в тягость. Так и тут: обязанность всё время разъезжать вместе, а если и разбегаться, то потом всё равно встречаться, чтобы вместе вернуться в гараж Лазурного, быстро ликвидировала это тусовочное поветрие.
Затем настала очередь отучить симеонскую шпану и от самих липовых командировок. Ликвидацию оплаты за командировки они с усмешками проигнорировали, почти не заметили и уменьшения одного дня командировки до двух трудочасов, не обратили должного внимания и на распоряжение, что в очередной отпуск можно отправляться лишь после отработки 1000 трудочасов. При 40‑часовой рабочей неделе это составляло верных полгода непрерывного вкалывания. Студентов училища такой порядок затрагивал мало, но все наши бузотёры к тому времени уже успели закончить СУПИ и теперь вынуждены были придерживаться общих правил. Опомнились, только когда захотелось в сам отпуск.
Изумление и возмущение «танцоров» сим закабалением вызвало общий смех взрослых сафарийцев — они-то в этом режиме жили уже второе десятилетие и не просто свыклись с ним, но и находили его единственно правильным и справедливым:
— Коль хочешь булку с маслом в «мерседесе», то и потрудись как следует на свою булку.
Когда до нас, командоров-рантье, долетали эти сведения, мы по телефону между собой лишь довольно хихикали — Принц крови вполне оправдывал возлагаемые на него надежды. Постепенно после периода отшельничества у нас выработалась привычка четыре раза в год (на 1 января и на три дня рождения) съезжаться вместе, чтобы попить хорошего вина и перетолочь последние симеонские новости. И о чём бы мы ни говорили, речь обязательно сворачивает на Отца Павла, создаётся такое ощущение, что мы что-то с ним или о нём недоговорили, и теперь хочется непременно договорить. Иногда всплывают такие подробности, что нам самим становится немного не по себе.
Так, обсуждая необыкновенный всплеск производства российских сериалов, Аполлоныч невзначай вспомнил, как именно Воронцов-старший отговорил его от дальнейших занятий кино:
— Он мне не про режиссуру говорил и даже не про нашу киношную базу на Симеоне, а про российских актёров. Сказал, что все разговоры про их душевную талантливость — разговоры для бедных. Мол, раньше отмазка была, что они советские, поэтому их и не пускают на Запад. А теперь этой отмазки нет — и всё равно не пускают. Мол, все российские актёры слишком деревенские сами по себе,