Про сотрудника Воронцов сам придумал, но сошло за чистую монету. Потом ещё долго выясняли, кто именно мог так его уговаривать.
— Почему вы захотели, чтобы вас спрашивали именно три человека?
— Потому что, согласившись на это, вы сразу проиграли. Когда трое публично нападают на одного, все симпатии на стороне того, на кого нападают.
Это была только лёгкая разминка, затем снаряды стали ложиться ближе.
— Как вы относитесь к молодёжи?
— Так же, как и к старшему поколению, — совершенно равнодушно. Большие популяции населения называются толпой, которая, как известно, всегда неправа.
— Всем известно ваше негативное отношение к простым людям. Почему?
— Хочется во всём видеть одну цветущую сложность.
— Вы сами архитектор — творческий человек, а почему-то всегда агрессивно относитесь к другим творцам.
— Потому что творец только одна маленькая часть своего творчества, не больше одной десятой. А когда он выпячивает себя и составляет девяносто пять процентов в своём дуэте с творчеством — это и нелепо, и противно.
Вскоре разговор перешёл на личности.
— Есть ли у вас, как говорят, личные счета в зарубежных банках?
— Это вопрос криминального наводчика или до абсурда простодушного любопытного? Ну у какого уважающего себя человека нет счёта в швейцарском банке. Конечно, есть. Пара миллионов швейцарских франков, я надеюсь, вас устроит? Посчитайте валовый продукт нашего острова за тринадцать лет, как раз эта сумма и наберётся. И теперь она вся моя и ждёт меня в швейцарском банке.
— Как вы относитесь к тому, что совершил ваш старший сын? Ведь его противник стал инвалидом.
— Уж не хотите ли вы двадцатитрёхлетнему парню запретить в своё удовольствие подраться? Для этого и существуют колонии и дисбаты, чтобы всё это уравновешивать. Во всяком случае, когда мой сын вернётся, я его ещё раз наказывать не намерен.
— Как вы оцениваете тот период, когда ваша жена как бы выпала из обычного жизненного ритма? — Этот вопрос задал Олежка Рябов, самый вредный из «Высоцких».
— Благородные люди таких вопросов не задают, а на неблагородных внимания обращать не будем. Следующий вопрос, пожалуйста.
И на всём оставшемся продолжении передачи, едва очередь спрашивать подходила Олежке, Отец Павел делал жест рукой, запрещающий тому говорить. Но и без этого острый интерес не ослабевал. Полтора часа для всех зрителей пронеслись как десять минут. Больше всего мне запомнились ещё два вопроса с ответами:
— Почему вы на все прямые вопросы отвечаете уклончиво?
— Если вы на прямой важный вопрос надеетесь получить прямой важный ответ, значит, вам десять лет и вы в третьем классе начальной школы. Вы же все мечтаете о творчестве, вот и преображайте мою уклончивость в свои проницательные отгадки.
— Сейчас в стране везде рушатся финансовые пирамиды. Как по-вашему, рухнет Сафарийская пирамида или нет? И если да, то когда?
— Когда тотальное пренебрежение интересами других людей победит. Когда простые люди скажут: а ну её на фиг, эту цветущую сложность, пусть все будут как мы. А случиться это, между прочим, может в любую минуту.
На последние вопросы Дэн Сяопин отвечал вполне нейтрально, большой ударной точки нигде не поставил, тем не менее после десятисекундной паузы, едва камеры отключились, раздались ритмичные барабанные овации всех присутствующих: как и заказывали, мэм. Табло высветило окончательный счёт 85: 15 в пользу Отца Павла, что полностью соответствовало общему настроению. Такого разгрома «Высоцкие» ещё не знали.
Пока командоры и вице-командоры обменивались поздравлениями друг с другом, я быстрей ломанулся в аппаратную изымать кассету с записью передачи — слишком очевидно было, что в эфир и пиратскими копиями её выпускать никак нельзя. Позже со мной не все согласились, но это был тот редкий случай, когда я за своё мнение стоял насмерть:
— Для симеонцев, пожалуйста, идите в просмотровый зал и смотрите, а за пределы острова — ни за что!
— Но почему? — возражали мне многие симеонцы. — Пусть знают наших! Сейчас же по Москве ещё и не такое говорят.
— Москве можно, а нам нет! — как беспримесный ретроград, отвечал я.
Отец Павел со мной был полностью согласен:
— Это наши внутренние разборки, для остальных они не имеют особого смысла.
Те, кто попал в Фермерское Братство всего лет пять назад, были впечатлены больше остальных:
— Теперь мы наконец поняли, что такое Сафари!
— И что же оно такое? — с прищуром спрашивали их ветераны-галерники.
— Словами это не объяснить, поняли — и всё! — следовала загадочная фраза.
Зграйщики тоже пытались обменяться своими впечатлениями.
— Он же всегда говорил, что подтекст важнее самого текста, — высказывался Аполлоныч. — А в подтексте было: у вас здесь, на острове, есть уникальная возможность просто, без глянца, взглянуть на окружающую Евразию и сделать о ней свои собственные выводы.
— Все дело в том, что не было ни одного вопроса, к которому он не был заранее готов. Поэтому и выглядел, как мамонт в стае шакалов, — вслух размышлял Севрюгин. — Чем больше они старались, тем сильней выглядели безмозглой молодёжной популяцией. Он же практически в лоб их так и назвал.
— Я так боялась этого вопроса про маму, — призналась Катерина. — Даже специально просила их ничего об этом не спрашивать. А они спросили — ну и получили по полной программе. Надо обязательно Дрюне эту кассету показать, чтобы он был в курсе.
Слетали в Читу и показали Дрюне. Тот был в полном восторге:
— А батяня, оказывается, ещё в полном расцвете, любого эмбриона своим максимализмом за пояс заткнёт!
Получив так сильно по носу, от того, кто представлялся им самой доступной и лёгкой добычей, «Высоцкие» на пару месяцев уползли на материк зализывать свои раны. Казалось, перевёрнута уже их страница и в молодёжные властители дум им уже не вернуться. Но вскоре из Владивостока мне стали поступать донесения о готовящемся на Симеоне дворцовом перевороте. Всего-то, мол, и требуется, что нейтрализовать меня и Аполлоныча да занятую вторым младенцем Катерину, а Вадим вот-вот должен надолго убыть по делам в Москву.
— Да мы в пух разметём всех этих фабзайцев, — узнав об этом, уверенно усмехнулся взводный легионеров.
Однако мне гораздо важнее было мнение зграйщиков.
— То есть как дворцовый переворот! — несказанно изумился Чухнов. — Нас отравят или только пристрелят?
— Только дадут снотворного и закроют в изоляторе, а народу скажут, что мы в ЮАР охотиться на львов уехали, — объяснил ситуацию я.
— А я одновременно и в изолятор, и на львов охотиться хочу, — в тон барчуку пошутил Севрюгин.
— Всё, идём к главному патрону, нельзя же его не обрадовать! — Аполлоныч никак не мог успокоиться.
Погрузились в кабриолет и покатили к