— А может, откажемся, пока не слишком поздно?
Мы трое обалдело на него так и уставились.
— Я вам не сказал самого главного, — мрачно продолжал он. — Есть такая штука, как островной синдром. Все островные звери мельче материковых. Вот и мы тут помельчаем. Важнее будет, какие кастрюли завезли в сельпо, чем всё, что происходит в Москве или Минске. Дети, как бы мы ни натаскивали их в языках и музыке, будут недотёпами во Владивостоке и полными дикарями за Уралом. Да и мы сами превратимся в американцев с одной мозговой извилиной. Хорошо ещё, если у нас всё будет рушиться и не удаваться, а если прорвёмся? Будем считать себя суперменами, улыбаться на тридцать два и ещё других поучать, как им жить. Подумайте, нужна такая расплата или нет?
Мы молча внимали его стенаниям. Оставалось только услышать: «Простите меня, ребята», — и был бы полный атас. Выход нашёл Аполлоныч, вовремя вспомнив, как в аналогичных случаях поступал Робинзон Крузо. Когда через час на стройплощадку заглянул Заремба, у нас уже была исписана вся Пашкина тетрадь для нарядов. По примеру Робинзона всё в ней было поделено на две колонки.
ПЛОХОЕ
Мы совершаем большую глупость, оставаясь здесь.
Дома у нас квартиры, налаженный быт и ритм жизни.
Власть имущие могут нас в любой момент прикрыть.
Что будет с приходом зимы?
А если иссякнет энтузиазм?
А дети, что будет с ними?
А старики, как они без нас?
А если испортятся наши отношения?
А если община увеличится и возникнут иные проблемы?
А ностальгия по большому городу?
А чувство оторванности от мира?
А если просто здесь не прокормимся?
А если всё же когда-нибудь пожалеем о своём решении?
ХОРОШЕЕ
Но эта глупость, возможно, наш самый звёздный час.
Но там же у нас и прозябание, и бесцельность существования.
Неужели наших восьми дипломов не хватит, чтобы вывернуться?
В крайнем случае перезимуем в посёлке.
Появятся привычки и долг.
Разделят судьбу своих родителей.
Со временем перевезём их сюда.
У всех сразу не испортятся, остальные будут мирить.
Мы — основа. Другим придётся смириться или уматывать отсюда.
Будем в них проводить все отпуска.
Мы его заменим чувством своей правоты.
Будем подрабатывать на стороне.
В любом случае это будет лучше нашей прежней, остановившейся жизни.
Привожу по памяти лишь то, что особенно запомнил, потому что Пашка потом унёс тетрадь и спрятал, как и все основополагающие сафарийские документы в одном ему известном месте. Была у него такая привычка: избегать говорить, а тем более писать о самом сокровенном открытыми словами, считал, что это разрушает суть и перспективы задуманного.
Как бы там ни было, этот письменный расклад всех возможных сомнений подействовал на него весьма благотворно, он успокоился и вновь обрёл прежнюю уверенность и напористость. Однако на следующий день всё же передал Вадиму Севрюгину на всякий случай свой паспорт и военный билет. С ним, как мы уже знали, такое уже случалось и раньше. В разгар событий он вдруг мог почувствовать к этим событиям и своим подельникам лютое отвращение и навсегда уйти, отодвинуться в сторону. Не выдерживал, как сам признавался, чужого сопротивления своей воле. Мол, не хотите мне подчиняться, ну и прекрасно, обойдусь и без вас. Вот почему при бездне обаяния и умении воздействовать на людей у него до знакомства с нами не было особо близких друзей, от всех них Пашка рано или поздно тихо уходил, внезапно утратив к общению с ними всякий интерес. Мы-то и поехали на Дальний Восток, возможно, в неосознанной надежде, что уж тут-то он от нас никуда не денется. А оказывается, очень даже может деться. Раз передаёт документы, значит, чувствует: ещё чуть-чуть — и его самого потянет в бега.
— Отдашь их, когда Аполлоныч вернётся, — сказал он Вадиму про документы. Но в подтексте как-то не очень хорошо прозвучало: а вернётся ли наш барчук вообще? И я заметил, как по лицу гонористого Чухнова пробежала лёгкая тень.
С отъездом барчука в нашей островной жизни наступил не самый лучший период. Синдром некомплекта, как назвал его доктор, когда мы отчётливо ощутили, сколь хрупка наша зграя, до этого казавшаяся образцом решительности и стойкости. А вот нет одного из четверых — и нет зграи, есть лишь три растерянных мужика, которые не представляют, как будут выбираться из ситуации, если не вернётся четвёртый. Приуныл, хоть и не показывал виду, даже Воронец, ещё более зелёный ходил Вадим, неся за Аполлоныча как бы персональную ответственность.
— Не раздувай из мухи слона, — урезонивал его Пашка. — Никто никому священной клятвы не давал. Каждый имеет право устраивать свою жизнь, как ему вздумается. Может, это мы больше виноваты, что загнали его туда, куда ему вовсе не хотелось. И не вешай нос, всё равно из нашей затеи что-то да выйдет. И уж точно совсем не то, на что мы сейчас надеемся.
Эта его особенность: страстно к чему-то стремиться и в то же время всегда помнить, что конечный результат будет совсем не таким, как задумывался, — поражала больше всего. Зачем, как говорится, тогда весь огород городить?
— А затем, — отвечал он нам, — что я не собираюсь жить вторым номером: что обстоятельства мне предложат, то и возьму, — а только первым номером, чтобы обстоятельства сами бежали за мной вдогонку и не успевали вставлять мне палки в колёса.
Сильно изводила себя по отсутствию мужа и Натали, но главным образом опасаясь похождений благоверного по старым подругам. На что ей Пашка, смеясь, обещал: спокойно, девушка, разводов в сафарийской жизни всё равно никогда не будет.
Пожалуй, из всех только я один был уверен в возвращении Аполлоныча процентов на двести, при условии, конечно, если он снова кому три зуба, как бывало, ненароком по дороге не вышибет и не загремит в кутузку.
На почте в Симеоне была телефонная связь с материком, но дозвониться до Минска было практически невозможно, да и к чему звонить? Неделю мы прождали спокойно, а потом нет-нет да и повернём головы в сторону Дороги в никуда. Она проходила неподалёку от свинарника, и никакие гости в лагерь не могли остаться нами незамеченными.
И всё же появление Аполлоныча мы прозевали. Впрочем, когда барчук со своим младшим братом Славкой вывернули из-за угла, никто из нас в обморок не упал. Мы столько раз готовились его приветствовать, что основательно перегорели, да и смутило отсутствие у наших гостей вещей. Обокрали или ничего не вышло с распродажей, мелькнули первые нехорошие мысли.
— Слава богу, а я