Кто бы мог подумать, что за всей этой косматой внешностью и личиной грубияна скрывается такой чуткий любовник. Никогда бы не поверила, глядя на эту громадину волосатую, что он может так точно и чутко улавливать все мои вибрации, чувствовать все желания. И даже манера его болтать в процессе пошлости, тоже неплохо так вписалась в общую картину. Все наши разы, все были мои. И сейчас, я знаю, не исключение будет.
— Я тут вспомнил, язва моя сладкая, — отрывается от моей груди Женя, — что жопу твою не набил, за все твои косяки.
— Ты охренел, — фырчу, пытаясь оттолкнуть его, но куда там. Он только хищно ухмыляется.
— Ох, и нравится мне Маша, как ты шипишь сперва, а потом так стонешь сладко, — вибрирует низко его голос довольный.
Он перехватывает мои руки и, скрутив их за запястья, прижимает к подушке над головой.
Склоняется, придавив горячим телом, и оглядывает меня, таким чернющим взглядом, что понятно становится, что в голове похабные картинки мелькают.
В предрассветном сумраке комнаты он кажется ещё больше и темнее. Особенно там, где наши тела соединены и виден контраст между моей светлой и гладкой кожей и его шкурой.
Натуральный медведь.
— Ты ни с кем меня не перепутал? — продолжаю шипеть и даже пытаюсь опять дёргаться. — Иди, своим тёлкам деревенским хвосты крути, да жопы бей.
— А твоя жопа, стало быть, не подходит? — хмыкает он, наблюдая за моими потугами с мрачным удовольствием.
— Мне твои варварские закидоны…
— Очень даже заходят, — прерывает меня. — Иначе бы ты не срывала глотку, каждый раз кончая.
— Ты-то откуда знаешь, — не желаю сдаваться, — я и сейчас могу постанать.
И начинаю надрывно и пошло стонать, растягивая его имя, выгибаясь для наглядности.
— Зараза, — нисколько не оскорбляется Женя, плотоядно улыбаясь. — Сейчас эксперимент проведём.
— Какой ещё… — договорить не успеваю, потому что он переворачивает меня на живот, утопив лицо в подушке, а зад мой вздёргивает вверх.
— Ты что… — пытаюсь вывернуться, но он давит мне на лопатки, мешая подняться.
— Ох, и хороша, — урчит на моё раздражённое шипение, и на ягодицы с двух сторон прилетает по шлепку.
Кожу обжигает, и я дёргаюсь, но опять безуспешно.
— Ты совсем! — верещу я.
— Скажи ещё, что тебе не нравится, — выдаёт этот наглец и снова припечатывает своей здоровой ладонью.
Опять хлёсткая боль растекается по коже ожогом.
— Не нравится! Не нравится! — верчусь, пытаясь выбраться из-под него.
— Да ну, — усмехается он, оглаживая место удара, а потом склоняется и целует горячую кожу. — Вот ты, Машка, и врушка, — продолжает вести цепочку поцелуев ниже, я замираю, по горячим следам, ловя направление его губ, — текла бы ты так, коль не нравилось тебе.
И я хочу возразить, но не успеваю, и слова сказать, когда чувствую, как его горячий рот накрывает мою развилку, и я только вздрагиваю от сладкой судороги, что скручивает низ живота, непроизвольно раскрываюсь больше для него.
Похоже, сосед решил мне за одну ночь все свои таланты показать, потому что языком он не только зычные комментарии отпускать умеет, но и делать такие вещи, от которых я и вовсе забываю обо всём.
— Вот теперь верю, — говорит Женя, прерывая свою сладкую пытку, когда я начинаю мурлыкать от наслаждения и непроизвольно ёрзать. — Эксперимент успешен.
— Замри, Марусь, — командует, опять припечатав по ягодице, только теперь наряду с болью, становится жарко и нетерпеливо, и отчётливо ощущается пустота между ног.
Слышен шелест фольги, и уже через секунду на моей талии сходятся шершавые ладони, направляя меня так, как ему нужно. Давление медленное и дразнящее сводит с ума, и я сама падаюсь назад, чтобы уже, наконец, заполнится им до краёв.
— Вот теперь поехали, — комментирует Женя.
Несколько первых толчков, уверенных и длинных, сменяются яростными и быстрыми.
Пространство маленькой комнаты снова заполняется нашим громким, хриплым дыханием и стонами.
Кровать под нами начинает поскрипывать. И это только за одну ночь.
Да, навряд ли тёткина мебель видала подобное. Чтобы так испытывать её на прочность за такой короткий промежуток времени.
Я сдаюсь первой. И так была на грани, мне много и не надо было. Женя, впрочем, тоже не задерживается. Рычит в последний момент, в своей медвежьей натуре, опять отвесив моей пятой точке хлопок, и валиться сверху, полностью вдавив меня в перину.
— Марусь, пошли ко мне, — подаёт он голос.
Я уже задремала, передислоцировавшись наверх, на него. На тёткиной кровати только так и можно лежать, кому-то одному, второй неминуемо будет на него скатываться. Поэтому лучше уж я, чем Медведьевич своей тушей.
— Зачем? — выныриваю из сладкой дрёмы.
Всё же мы всю ночь не спали, а за окном уже рассвет занимается.
— А у меня кровать удобнее, — урчит в груди его голос.
— Потерпишь, — не нахожу убедительным данный аргумент, прикрываю глаза вновь. Мне вот очень удобно на нём лежать.
— А ещё у меня душ есть, — не унимается сосед.
— На что намёк? — опять выныриваю из дрёмы.
— На то, чтобы трахнуть тебя в душе.
Я окончательно просыпаюсь, приподнимаю голову, подозрительно смотрю в его косматое лицо. Под всей этой растительностью, и не поймёшь, шутит ли он. Только глаза синие сверкают. Надо же, столько общались, если можно так сказать, а цвет глаз лишь сейчас рассмотрела.
— Евгений Медведьевич, — вкрадчиво начинаю я, и при этом пытаюсь отползать, но там без особого успеха, на этой перине, где лёг, там и остался, — ты, откуда такой деятельный?
— Я, Язва Леонидовна, из тех ворот, откуда весь народ, — не остаётся, он в долгу. — Пошли, Марусь, не могу на этом облаке спать.
— Так, ты вроде и спать-то не собираешься. И вообще, зачем тебе я? Иди, а у меня отсыпной.
— Не, — Женя кладёт мне на плечи тяжёлую руку, притягивая обратно на свою грудь, — я теперь без сисек твоих и жопы не засну.
— Ловко ты меня охарактеризовал, — фыркаю рассерженно, сдвинуться только с места невозможно. — На сегодня мои сиськи и жопа недоступны.
— Я подожду, — не отстаёт он.
— Отвали, Жень, серьёзно.
— Я тоже серьёзно, Марусь, — он поднимается с кровати и натягивает штаны, оборачивается. — Голой через двор пронесу, — грозит.
— Да, отстань, пожалуйста, — у меня нет никакого желания, куда-то тащится, пусть это и соседний дом.
— Окей, я понял тебя, — кивает и, накинув свою футболку, возвращается к кровати и без слов взваливает меня на плечо, голой задницей кверху.
— Женя! — верещу я, поздно понимая, насколько он был серьёзен в своих обещаниях.
— Я говорил, — припечатывает пятернёй по ягодице.
— Ты дурак! Отпусти, сейчас же, — пытаюсь вывернуться, но этот медведь