Меня никто так не целовал. Жадно, грубо, на грани с болью и… так, что ноги моментально ватные, только и успевай держаться, даже отвечать особо не надо, он сам всё делает. И вкус у него такой, что сшибает напрочь все ориентиры. Жаркий, терпкий вкус лета и страсти.
Я даже не отслеживаю, где сама его трогаю, он весь, точно камень на солнце нагретый, горячий и твёрдый, и такой основательный, за ним, наверное, реально, как за стеной… железобетонной.
Отпускает мои губы измочаленные, ведёт свои варварские поцелуи ниже, и я хватаю глоток воздуха, но в голове не проясняется, всё как в тумане, в завесе дождя, который идёт нескончаемым потоком.
Чувствую влажный, горячий след, что тянется от моей шеи, и вижу, как он вожделенно обхватывает большими ладонями обе мои груди сразу, сжимает, урчит, и тянет мокрый лиф сарафана вниз.
Что-то нечленораздельное срывается с его губ, шершавые пальцы проходят по оголённым соскам, которые и так напряжены до боли, а от его прикосновений, и вовсе простреливает иголками. Низ живота плавится от жара и сладкой муки, и я непроизвольно стону, выгибаюсь ему навстречу и притягиваю его голову ближе, зарываясь пальцами в мокрых волосах, путая их ещё больше.
Горячие губы тут же накрывают, сперва один мой сосок, потом второй, пальцы длят эту пытку, зажимая влажную плоть, растягивая сладкую боль, которая копится внутри. Мне кажется, я уже вся из этого влажного вожделения состою, не помня себя, только ощущая нарастающую потребность заполнить пустоту внутри.
Дождь стихает так же внезапно, как и начался, оставляя после себя влажную прохладу и шуршащую тишину, наполненную нашим сбитым дыханием и стонами.
— Давай на соломку, Марусь, — хрипит Женя, отрываясь от моей груди, и только успевает подхватить меня на руки, как в этот момент, под навес входит папа, укутанный в дождевик.
— Маша? — офигевает он от увиденного.
— Папа! — начинаю остервенело выбираться из рук Медведьевича.
— Блядь! — рычит сосед. — Как в анекдоте.
Какой позор!
11. Отдельный разговор
— Харе палить, Витёк, ёк-макарёк, — в который раз ловлю Короба за разглядыванием соседки моей.
— Да, ладно тебе, Никитич, зачётный же вид, — отмахивается младший Коробанов, продолжая зырить с высоты моей крыши, на то, как Маша, затеявшая стирку, теперь развешивает во дворе бельё.
Сам, блядь, знаю, и вид, и ощупь, поэтому и смотреть спокойно не могу, как Витёк пялится на неё.
На ней опять какая-то майка, тонкая, хлипкая, пиздец, открытая, и которая только каким-то чудом удерживает всё её богатство.
Короб, и смотрит так заворожённо, потому что кажется, что следующее движение станет фатальным, и весь этот упругий четвёртый размер, вырвется на волю.
У неё вообще, нормальная одежда есть.
Футболки, кофты, водолазки, шубы, ёптить, и желательно побольше и пошире, чтобы без провокационного облегания.
— Свалишься, блядь, с крыши, — сплёвываю от досады, отворачиваюсь, — меня потом Вера Михайловна живьём сожрёт.
Упоминание матери немного вразумило Короба — младшего, и он нехотя, но отвернулся, принялся за прерванную работу.
— Правильно, Евгений говорит, — настоятельно вторит мне Коробанов-старший, Пашка. — Что ты там не видел? Баба как баба.
Вот и я думаю, ведь обыкновенная, даже ебанутая местами. Причём почти всеми. Чем зацепила, не пойму?
Только ни пить, ни есть не могу, чтобы о ней не подумать. А уж перед сном… А во сне…
Персональный порнохаб теперь в моей башке.
Да, по-моему, мне во сне только и светит.
После нашего фиаско на сеновале Маша ушла в глухую оборону, и вид делает, что ничего не было.
Ещё и батя её только вчера срулил.
Нет, он мужик нормальный. Никаких предъяв и разбирательств за честь дочери не последовало. Даже удачи мне пожелал и поделился, видимо, по секрету, что муж Машкин не стенка, если надо, можно задвинуть.
Мне так много не надо, я не претендую на замену её мужа, если только временную.
Но вот сама Машка гасится. Ни взгляда, ни полслова даже. Обычно хрен заткнёшь, а тут глазки в землю, и слинять побыстрее.
Пиздец просто!
Что, я такую херовую ей прелюдию устроил, что она решила не продолжать?
Я вот могу стартануть, прямо с того места, на чём мы остановились.
Да только старты мои весёлые, вхолостую. Маша, как типичная представительница своего рода, предпочитает, походу, делать вид, что ничего не произошло, чем бесит ещё больше.
Разборки с бабой трахать, ну такое себе.
Лучше просто трахать, особенно когда всё на эту бабу откликается. Но тут, увы и ах, против её воли, это вообще зашквар, как говорит малахольный Витька.
Нет, надавить, когда ты видишь, что она согласна, но ломается, это одно. А вот когда она всё обдумала, взвесила и решила, что «ну его на хуй», это другое.
Цену себе набивать и устраивать презентацию, типа как Стив Джобс, почему нужно выбрать меня, в половые партнёры, я не собираюсь. Передумала, значит, передумала.
С крышей заканчиваем ближе к вечеру.
Благо погода сменилась, после той грозы, стало прохладнее, и наконец, работа сдвинулась.
Витька всё-таки, чуть не слетел с крыши, за что огрёб сочных матов от меня пополам с братом.
Засмотрелся всё-таки на Машку, которая теперь жопой засветила, в коротких джинсовых шортах, траву пошла полоть, аккурат перед нами.
Вот она это специально или реально, дура такая!
Этот олух оступился, полетел, я успел только в последний момент его схватить и рывком на ноги поставить.
К Маше у меня тоже имелись претензии, орать просто при мужиках на неё не стал. Поэтому дождался, когда они свалят, в душ сходил, посмаковал, как бы я её хотел наказать, до красных полос на жопе её круглой, и до сорванной глотки.
Пиздец!
Пришлось воду в душе менять на холодную, чтобы с эрекцией наперевес не переться к соседке. А то как-то несерьёзно со стояком про важность скромного дресс-кода говорить.
Переоделся в чистое и, закинувшись нехитрым ужином, двинул к соседке.
Ещё не дойдя до полосы разделительной, которая из укропа у нас, понял, что творится что-то не то.
Машка, присев на корточки, с кем-то сюсюкала, не видно было в траве, кто там, а рядом Туман стоял в стойке, изредка порыкивая, и она его успокаивала.
Чуйка подсказывала, что сейчас вот надо тихо и аккуратно подойти ближе и оценить, что за хрень происходит. Потому как такое странное поведение, что пса, что соседки, настораживало.
Осторожно, по большому кругу, обошёл их и охуел.
Напротив соседки стояла ободранная лиса. Вся какая-то чумная, всклокоченная, но чутко следящая за движением вокруг.