Айос склонил голову.
— Подготовка к празднику займет несколько часов, но в деревне есть что-то вроде таверны. Ваши люди могут выпить там, пока не придет время пира.
Мутт почувствовал облегчение, когда Ганнон тут же возразил:
— Благодарю за предложение, но еще слишком рано. Поблизости могут быть римляне.
Айос презрительно фыркнул.
— В пяти милях отсюда нет ни одного вонючего легионера. Наши разведчики докладывают нам даже тогда, когда вепрь в лесу перданет.
Мутт невольно улыбнулся, но был рад, что Ганнон остался при своем.
— Приятно знать, что у вас повсюду есть глаза и уши, — сказал Ганнон. — И всё же я буду держать солдат в узде. До встречи.
— Понимаю, — со смехом ответил Айос и подмигнул. — Я пришлю друида к вашим раненым. Если что-нибудь понадобится, ищите меня в таверне. Буду рад выпить с вами. — С этими словами он зашагал прочь.
Мутт какое-то время распоряжался установкой лагеря. К тому времени как он закончил, все галлы уже ушли.
— Что думаете, командир? Им можно верить?
— Похоже на то. А ты как считаешь?
Мутт поджал губы, вспоминая слова Деворикса и Айоса.
— Я бы сказал, что они нормальные парни, командир. Галлы народ простой: храбры до безумия, вспыльчивы, зла не прощают. Если не считать воконтов и тех кеноманов, что переметнулись к врагу, они не из тех, кто бьет в спину. Обычно что у них на уме, то и на языке.
— Да, я слышал нечто подобное, — кивнул Ганнон. — Деворикс кажется дельным мужиком, да и Айос мне по душе. — Он с любопытством взглянул на Мутта. — А кто такие воконты?
— Безродные псы, что завели нас в ловушку в Альпах, командир. В их засаде погибли сотни наших людей. — Мутт до сих пор слышал крики солдат, сорвавшихся в пропасть или раздавленных камнепадом. — Но мы им отплатили сполна, особенно ваш брат Сафон.
Тень какой-то эмоции — гнева? — промелькнула на лице Ганнона, но исчезла прежде, чем Мутт успел что-то понять.
— Тем не менее, лагерь должен быть обустроен по всем правилам. Выкопайте ров и насыпьте вал в человеческий рост, — приказал Ганнон. — Когда закончите, половине фаланги разрешается идти в деревню. Пусть отдыхают до утра. Остальные остаются в лагере, караулы утроить. Если нас решат предать, врасплох нас не застанут.
Приказ будет встречен без восторга, подумал Мутт. Когда пойдет его объявлять, надо будет взять Богу для острастки.
— Как мне отобрать тех, кто останется, командир?
— Тяните жребий, так будет честнее всего. А чтобы подсластить пилюлю, скажи парням, что я прослежу: еды им пришлют вдоволь. Вино тоже будет — но не столько, сколько в себя вольют остальные.
— Есть, командир.
Уважение Мутта к Ганнону еще немного выросло. Было мудро не лишать обделенную половину солдат удовольствия, которое достанется их более удачливым товарищам. Ему и самому хотелось бы приложиться к кубку, но Ганнон наверняка захочет, чтобы Мутт присматривал за лагерем, пока сам командир будет пить. Таковы привилегии командования, думал он.
— Ты сможешь пойти вечером, когда я вернусь, — добавил Ганнон.
Мутт опешил.
— Командир?
— Деворикс, само собой, будет ждать меня к началу. Я посижу час-другой, а потом вежливо откланяюсь. Как только я вернусь, пойдешь ты.
Мутт расплылся в непривычной для него улыбке.
— Вы уверены, командир?
— Я слов на ветер не бросаю, Мутт.
— Благодарю, командир. — Он четко отдал честь. — Пойду тогда потороплю парней. Лагерь сам себя не построит.
Уходя, Мутт чувствовал на себе взгляд Ганнона. «Мальчишка умен, — размышлял он. — Видно, хорошо усвоил уроки своего отца Малха». «Боги, дайте ему вести нас до самого конца этой войны», — взмолился Мутт. Хорошие командиры встречались реже, чем ливийские копейщики, и их стоило беречь.
Он дождался, пока вал будет насыпан, и только тогда объявил людям распорядок на ночь. Сделай он это раньше, те, кому не повезло, копали бы землю до самого заката. Но теперь, когда укрепления были готовы, а шатры поставлены, в дневных трудах наступил перерыв. Обычно в это время солдаты были предоставлены сами себе. Кратко собрав их, Мутт изложил условия. К его облегчению, ворчали меньше, чем он ожидал.
Возможно, дело было в беспощадных насмешках, которыми он осыпал Итобаала — тому как раз выпал счастливый жребий. Прекрасно понимая, что оставшиеся будут, мягко говоря, недовольны, Мутт принялся без умолку рассуждать о невероятной удаче Итобаала. Мол, тот обязан напиться до беспамятства, но при этом не забыть притащить побольше вина своим многострадальным товарищам, которым приходится выслушивать его бесконечное нытье. Это вызвало взрывы хохота и одобрительные выкрики. Раскрасневшийся от ярости Итобаал мог лишь обещать, что не забудет друзей.
— А вы пойдете, командир? — спросил Богу, который тоже вытянул счастливую соломинку.
— Возможно, позже. Но я буду трезв как стеклышко, и вы тоже ведите себя прилично. Не хватало еще, чтобы кто-то затеял драку с галлом или, чего доброго, пристал к их женщинам — во всяком случае, без их на то согласия. Если я услышу или поймаю какого-нибудь дурня за непотребством — иметь дело он будет со мной! И проклянет тот день, когда на свет родился. Я ясно выразился? — Он обвел их суровым взглядом, пока воины не закивали. — В деревню пойдете, как только сядет солнце.
Назначив часовых на ночь, Мутт отпустил людей. Он бы никогда в этом не признался, но был за них рад. С тех пор как они спустились с Альп, жизнь стала полегче, но не настолько, насколько все надеялись. Такой праздник поднимет боевой дух и даст солдатам столь необходимую передышку от холода, бесконечных маршей, битв и — тут в животе у Мутта призывно заурчало — постоянного чувства голода.
***
Несколько часов спустя...
Увидев знакомый силуэт Ганнона на фоне зарева, поднимавшегося над деревенским валом, Мутт усмехнулся. Он уже проверил часовых и раненых, убедившись, что оставшиеся в лагере не натворили бед. Теперь, несмотря на решимость сохранять трезвость, он и сам был не прочь выпить. В центре деревни шум песен, музыки и грубого веселья становился всё громче, а вино и еда, которые принесли в лагерь полдюжины галльских мальчишек, закончились мгновенно. «Спокойно, — одернул себя Мутт. — Ганнон мог и передумать. Никуда я не пойду, пока он не даст добро».
Мутт подошел к нему поздороваться, прикидывая про себя, не набрался ли тот.
— Добрый вечер, командир.
— Мутт. Что у нас, никаких признаков врага?
— Час назад обошел с патрулем окрестности в полумиле от лагеря, командир. Кроме совы — ни единой живой души. Тишина полная.
Ганнон заметно расслабился.
— Как там в деревне, командир?
Ганнон рассмеялся.
— Там хренов бедлам! Никогда не видел, чтобы люди так налегали на вино, как эти дикари. Словно воду в бочки с опилками льют! Наши, само собой, стараются не отставать, но там столько вина, что целую армию утопить можно. А еды — горы. Соревнуются, кто кого перепьет, на руках борются. Танцы, музыка. Скажу тебе, Мутт, нам чертовски повезло встретить Деворикса. Если он прикажет своим людям перерезать нам глотки среди ночи — значит, я совсем не разбираюсь в людях.
— Рад это слышать, командир. — Мутт с удовлетворением отметил, что Ганнон трезв. Несмотря на все соблазны, он не забывал о своем долге.
— Теперь твоя очередь, — объявил Ганнон.
У Мутта на душе посветлело, но он лишь спросил:
— А это удобно, командир?
— Проваливай уже, Мутт, и отдохни как следует. Только присматривай, чтобы наши не передрались или еще чего. Нам лишние неприятности не нужны.
— Буду следить за ними в оба, командир.
— Завтра выступим на час позже обычного. Ничего не случится, если парни поспят подольше.
— Так точно, командир, — с радостью ответил Мутт. — Доброй ночи.
Махнув на прощание рукой, Ганнон скрылся в темноте.
Поправив под плащом рукоять кинжала для верности — он не любил оставаться безоружным, где бы ни находился, — Мутт направился к главным воротам. С обеих сторон в железных скобах горели факелы, освещая вход. Сначала он не заметил часового, но потом разглядел фигуру воина, растянувшегося в грязи прямо у вала. Рядом на боку валялся кувшин, а сам детина храпел так, что мертвых мог поднять. «Хорошо еще, что поблизости нет проклятых римлян», — криво усмехнулся он.