— А сестра что?
Гость был женат на сестре Заметова.
— Просидела безвыходно. Две недели пробыли, пока я деньгами не обернулся и — сюда! решил продать землю. Ну ее! да, брат, революция!....
— Кто-же укрощение чинил. Казаки?
— Нет. Там у нас какая-то пехота стоит; так роту пригнали.
— И стреляли?
— Понятно, не без этого. Что говорить, всего было! да, брат, революция! — повторил он вздохнув, — жить страшно! бомбы, „руки вверх!“ экспроприации эти. Просто невероятно. Идешь ты, тебя за твои эполеты — бац по затылку! — Заметов вздрогнул. — Иду я, меня в ухо: „руки вверх!“ и — по карманам. Это что-же? разве это жизнь? теперь мужик, рабочий, студент... браунинг у всякого. Это что-же?..
На его полном лице отразился животный страх. Он понизил голос, вытаращил еще больше глаза и, опираясь на локотники кресла, нагнулся всем корпусом к Заметову.
Его страх передался и Заметову.
— Я у себя на двери цепь завел, комнаты изнутри запираю, револьвер под подушкою. Вчера взял из банка деньги, еду и дрожу. На Невском среди дня убьют и ограбят.
— Со мной вчера был случай, — сказал Заметов и передал о своем страхе.
— И за милую душу! придет это ему в голову плюнуть тебе в лицо, — Заметов даже отшатнулся, — да, да! и плюнет! а там стреляй!.. да, брат, революция!
Денщик вошел на цыпочках и доложил, что чай подан.
Они перешли в маленькую, уютную столовую с мебелью в русском стиле.
На столе была сервирована закуска, стояли водка, вино, ром и кипел изящный никелированный самовар.
Зять Заметова с жадностью начал есть и, жуя и проглатывая, с полным ртом продолжал говорить без умолку.
Заметов налил себе чая и, мешая ложечкой в стакане, внимательно слушал его, постепенно заражаясь его страхом.
А зять Заметова видимо был смертельно напуган.
Богатый барин, владевший 25 тысячами десятин в трех губерниях, он получал с одного имения доходы, с двух других арендные деньги и жил вдвоем с женою широкою, светскою жизнью, ни о чем не думая.
И вдруг, какие то аграрные беспорядки.
Порублен лес, увезен хлеб, сожжена в Саратовской губернии усадьба, от аренды отказываются и управляющие пишут про разные ужасы, а денег не шлют.
А тут говорят про какое-то принудительное отчуждение, а мужик чуть не с дубьем...
— Бумаги падают, падают, — шептал он, тараща глаза, — именья теперь к чертям, а там: за то, что ты офицер — голову чик! за то, что у тебя деньги — тоже! да, брат, революция! уф! дожили. Налей-ка чаю.
Заметов налил и заговорил.
— Я во весь век никому дурного не сделал. Живу почти замкнуто. До сих пор ни в каких усмирениях не участвовал. Почему же я теперь должен жить под угрозою?
— Офицер! этого, брат, им довольно.
— Кому им?
— Революционерам, вот кому! подожди, еще увидим!...
В маленькой комнате стало душно. Полное лицо гостя покраснело и залоснилось.
— Однако! — спохватился он, взглянув на часы, — час ночи! иду!
Он быстро встал и поцеловался с Заметовым.
Заметов вышел проводить его.
— Сбеги вниз, что бы осветили лестницу! — сказал он денщику.
Денщик выскочил и загремел сапогами по лестнице.
Зять Заметова завертывал шарф вокруг шеи, надевал пальто, шаркал калошами, искал зонтик и все шептал:
— Вот пока дойду до извощика, прямо дрожать буду. Руки вверх! а? теперь колец не ношу, золотых часов не беру. Купил черные за 30 рублей. Ей Богу! да, брат...
— Революция, — глухо отозвался Заметов.
— Именно! ну, прощай!
Лестница уже осветилась, денщик запыхавшись остановился у дверей.
— Досвиданья! целуй сестру!
— Приходи к нам обедать. Завтра-же!
Гость стал спускаться с лестницы.
Заметов стоял на площадке и смотрел вниз.
— Приходи-же! — крикнул снизу его зять.
— Спасибо!
В это время внизу раздался раскатистый голос Родакова.
— Дай ему в ухо! — кричал он швейцару, — еще разговаривает, каналья!
Заметов вошел к себе.
В квартире было накурено. Он откинул занавеску, открыл форточку и невольно залюбовался темным, звездным небом.
„Для чего на свете несправедливость и насилие?“ — мечтательно подумал он, совершенно не сознавая, что он, как богатый барин, есть наглядная несправедливость; а как офицер — олицетворенное насилие.
VI.
На другой день Заметов поехал к сестре обедать.
Погода была хмурая. Дул резкий порывистый ветер и падал мокрый снег с мрачного нависшего неба. Свет фонарей прорывал сырую мглу и, обессиленный, угасал в ней.
Проходившие по улицам казались недовольными, озлобленными, готовыми сейчас на ссору.
Заметов ехал, прикрытый поднятым кузовом пролетки, и незнакомое доселе чувство страха опять пробудилось в нем и охватывало все сильнее.
У поворота на Невский извощик должен был задержать лошадь и почти вплотную у пролетки остановилась группа студентов. Заметову показалось, что они вызывающе смотрят на него, и он съежился и прижался в самый угол.
„Вдруг, вдруг“, — мелькало у него в уме. „Глупости“, — успокаивал он себя и невольно выправлял подбившуюся под ногу шашку. „Лучше было не ехать вовсе!“
И когда извощик погнал лошадь и пролетка оставила студентов, он вздохнул с облегчением и выпрямился.
Обыкновенно он привозил сестре коробку конфект, по теперь не захотел останавливаться у кондитерской и выходить из экипажа, а когда подъехал, то не захотел стоять на панеле для расчета с извощиком и велел заплатить швейцару, быстро войдя в подъезд.
— Даже улицы особенные стали, — сказал он, входя в гостиную и целуясь с сестрою и зятем, — кругом что то задорное, мрачное.
— Я тебе говорю, жить скоро нельзя будет. Я читал, во время революции в Париже жены рабочих пошли во дворец к королю и кричали: „хлеба“! а потом и началось. У нас пишут, 40 тысяч безработных! а? это что же? — заговорил зять, обводя таращенными глазами всех присутствующих.
Кроме Заметова в гостиной было еще двое военных, один статский и дама.
И когда все перешли в столовую, залитую светом, который дробился и играл на хрустале стаканов и рюмок, и приступили к обеду, в перерывы между едою все говорили о том же: о враждебном к ним настроении, о рабочих, о падении курса, бессилии власти и зловещих предупреждениях.
Как в былое время, больше для пищеварения, любили говорить про удивительные