— С чего это ты вдруг заделался читателем? Я что-то пропустил?
Тимос кладет книгу на колени и зажмуривается, массируя пальцами переносицу. — Проклятье, какой же ты настырный. Твой дед мог бы вырвать тебе язык вместо того, чтобы лишать глаза.
Он сдался. Я победил. Сейчас он мне что-нибудь расскажет.
— Дейзи составила мне список книг прошлым летом. Целый перечень названий, чтобы приобщить меня к чтению. — Он встряхивает книгой. — Это одно из произведений, которые она выбрала специально для меня.
Оу.
Это одновременно и грустно, и мило. Теперь я чувствую себя почти виноватым за то, что подкалывал его. Почти, ага.
На самом деле, я не представляю, как он это делает. Как он живет каждый божий день с этим грузом — с тем, что случилось с человеком, которого он любит. Как он выносит каждую секунду без неё. С осознанием того, что у них вдобавок ко всему должен был быть ребенок.
Я не могу понять, что он чувствует, и надеюсь, что никогда не пойму. Я даже не могу его утешить, потому что я в этом полный профан. И, уж конечно, Тимосу не нужны мои слова сочувствия. Он всегда избегал разговоров об Афродите, и я перестал пытаться.
Но я могу сделать одну маленькую правильную вещь: оставить его в покое.
Я встаю и дружески хлопаю его по спине. — Ладно, читай, я пошел в комнату.
Он не отвечает, не отрывая глаз от страницы. Я поворачиваюсь к нему спиной и иду в сторону кухни, но когда я уже почти у двери, четко слышу его голос: — Подожди. Останься.
— Что?
— Вернись. Тебе не обязательно уходить.
В подтверждение своих слов он закрывает книгу и убирает её. Я всё равно не двигаюсь. Тимос нетерпеливо выругивается.
— Мне тебя умолять? Тащи свою задницу обратно, — говорит он, указывая на стул, с которого я только что встал.
Неуверенным шагом я возвращаюсь и сажусь, не сводя с него глаз. Глаз, в которых читается всё моё замешательство. — Почему?
— Потому что ты всё равно не заснешь. И в итоге начнешь мешать Хез, которая, в отличие от тебя, умеет спать. Уж лучше мешай мне, чем ей.
Есть и другая причина, куда более веская и глубокая, но он, кажется, её стыдится. — А, понял. Конечно, это всё только ради Хелл, разумеется.
Тимос пристально смотрит на меня. — Знаешь, у тебя всегда появляется дебильная улыбочка, стоит заговорить о ней.
Я ощупываю свой рот руками. Да, он прав. Пытаюсь стереть улыбку и принять серьезный вид, но в итоге лишь вызываю смех у самого угрюмого человека в мире.
Он всё еще посмеивается, когда я вытягиваю ноги и сцепляю руки на животе, разглядывая пейзаж перед собой. Трава, растительность, деревья, кусты, еще трава. Космическая пустота.
— Ты выглядишь очень счастливым с Хез, — бормочет он.
— Так и есть, — признаюсь я, поддавшись сентиментальному настроению. — У меня есть ужасное подозрение, что я никогда не перестану её любить. Кажется, я буду влюблен в неё вечно.
— И почему это ужасно?
Я чувствую на себе его взгляд, но хрупкость мыслей, которыми я собираюсь поделиться, не дает мне посмотреть на него в ответ. Я разглядываю свои руки.
— Потому что однажды она может перестать любить меня.
— Какой ты катастрофист, — подкалывает он.
— Ты прав. Это вряд ли. — Я указываю на себя с ослепительной улыбкой. — Слишком красив и с таким огромным х…
Тимос затыкает мне рот своей огромной ручищей, с силой прижав её к моему лицу. — Хватит.
Я высовываю язык и лижу ему ладонь, заставляя отстраниться. Он вытирает руку о свои брюки-карго, бормоча под нос то, что я принимаю за оскорбление в мой адрес.
— Помнишь наш первый день здесь? — нарушает он молчание спустя время.
Я киваю.
— Реакцию Хез на полуночное солнце?
Я невольно улыбаюсь. В наш первый день, когда мы впервые увидели это чудо природы, она была просто заворожена.
— Она не спала до шести утра, чтобы убедиться, что всё это по-настоящему и солнце действительно не исчезнет. Она была… — Я теряю слова. А потом нахожу. — Она была как ребенок. В ней была та самая чистая, невинная радость, которую могут чувствовать только дети.
Тимос кивает, соглашаясь. — Поверишь мне, если я скажу, что то, как она смотрела на это паршивое солнце в зените, — ничто по сравнению с тем, как она смотрит на тебя?
Окей, кажется, я сейчас покраснею. Чувствую, как к щекам приливает жар, становясь всё сильнее. В итоге я вздыхаю и притворно откашливаюсь.
— Арес?
— Чего еще? Хочешь сказать мне еще что-нибудь сентиментальное, чтобы вгнать в краску? — выпаливаю я. Того и гляди, сам отниму у него книгу про жизнь Аполлона и оставлю его здесь одного.
Тимос достает телефон — тот самый, который он использует для связи с ЦРУ. Это единственный безопасный аппарат; несмотря на это, мне строго-настрого запрещено им пользоваться. Не знаю, каких катастроф он от меня ждет, но я решил не спорить и сдаться.
Я всю жизнь вел себя безответственно, потому что никогда не воспринимал её всерьез. Теперь со мной Хелл, мы мотаемся по миру. Сделать неверный шаг — значит подвергнуть опасности и её тоже, а на это я пойти не готов.
— Я сказал тебе не уходить не потому, что мне так уж приятна твоя компания, — сообщает он мне, копаясь в тачскрине, — а потому что я давно понял: ты скучаешь по своей семье.
Я напрягаюсь. Не знаю, как реагировать. Отрицать бессмысленно, как бы мне того ни хотелось. Правда в том, что… он прав. Когда мы уезжали, я боялся, что Хелл будет страдать больше всех. Но она, наоборот, очень беззаботна и ни разу не выказала признаков тоски или грусти. Она наслаждается этими безумными поездками.
Мне они тоже нравятся, конечно. Но с другой стороны, я скучаю по своей семейке игроманов-неудачников. Проклятье, я, кажется, даже по Лиаму скучаю.
— Сестра прислала мне фото от них.
Тимос протягивает мне телефон, и я беру его. Там, на экране — они все. Лиам держит телефон, он на переднем плане, видна только половина его лица. Хейвен тянет Аполлона за губы, заставляя его улыбнуться, а Хайдес смотрит на них с улыбкой. Афина и Гера стоят рядом, красавицы, позируют. Зевс — прямо за Лиамом, с одной из тех своих мин, которые я так люблю высмеивать. Поси развалился на траве кампуса, держит террариум, в котором, я полагаю, сидит Майкл Гексон, а Нис использует его вместо стула, чтобы не испачкать свой элегантный костюм. В руке у него неизменная фляжка с вином.
Сильный приступ ностальгии бьёт по мне наотмашь, перехватывая дыхание. Но сразу за ним приходит приятное чувство спокойствия. У них всё хорошо. Скоро мы увидимся.
Мы найдём «Пандору», и всё наладится.
Я должен в это верить. Хотя мой кредит доверия судьбе сейчас на историческом минимуме.
Мы больше не роняем ни слова. Я ухожу окончательно, оставляя Тима на балконе дочитывать «биографию Аполлона».
Стоит мне забраться под одеяло, как Хелл на автомате притягивает меня в свои объятия — будто почувствовала, что мне трудно уснуть.
— Прости, не хотел тебя будить, — шепчу я.
Она бормочет в ответ: — Всё нормально.
— У тебя, случайно, нет желания заняться сексом?
Я вызываю у неё сонный, заторможенный смешок; этот звук, такой забавный и милый, заставляет меня улыбнуться. — Перестань.
Окей, сообщение принято. Видимо, сейчас не тот случай.
Но я ведь мечтатель, поэтому пробую снова: — Хотя бы прелюдия?
Её рука даёт мне лёгкий шлепок по плечу — такой невесомый, что это больше похоже на ласку.
— Хелл?
— Что такое? — лепечет она, слишком сонная.
— Думаю, я буду влюблён в тебя вечно, знаешь? Не верю, что когда-нибудь перестану тебя любить.
Её тело на миг напрягается, а затем расслабляется, и она сжимает меня крепче.
Я не даю ей ответить. Говорю снова, быстро, потому что чувствую себя патетично.
— Так что постарайся от меня не устать, ладно? Тоже люби меня вечно, пожалуйста. Это не должно быть слишком сложно, учитывая, что я великолепен, но всё же — я тебя прошу.
Она посмеивается, и её дыхание щекочет мою шею. Она пользуется моментом, чтобы оставить там поцелуй. — Один, четыре, три.