Вместо рабов на громадных монокультурных плантациях трудятся теперь наемные работники. Они же превалируют и в других местах, повсюду, ведь переселенческий поток опять начинает снижаться. Свободной земли теперь не так много и в колониях, а главное, начинающий с нуля бедный фермер неизбежно прогорит в конкуренции с крупными фирмами и предприятиями с акционированным капиталом. В метрополиях помаленьку начинается процесс демографической революции, а новая волна урбанизации абсорбирует «лишнее» население сел и местечек не хуже колоний. Между тем там необходимы рабочие руки. Пускай и местные, лишь бы только такие, которые не испортят, сознательно или бессознательно, ценную технику. А значит, на смену рабам и «дикарям» приходит цивилизованная жизнь окультуренных по европейской мерке работников. Они не равны, разумеется, своим собратьям в метрополии (да и не чувствуют те и другие себя собратьями), но черты сходства уже есть.
Конечно, процесс шел неравномерно и не везде, однако две крупнейшие колониальные империи – Британская и Французская следовали по этому пути достаточно уверенно. Колониализм и в конце XIX века оставался явлением во многом уродливым, но, как уже говорилось, не без положительных черт. Каковы бы ни были их мотивы, колонизаторы возводили мосты, укладывали рельсы и шпалы железных дорог, организовывали борьбу с эпидемиями и отстреливали опасных хищников. Появились даже люди вполне альтруистических побуждений в духе «Бремени белых» Киплинга или, по крайней мере, воображавшие себя такими. А главное, теперь уже слишком много времени прошло с того момента, когда народы, подпавшие под колониальную зависимость, утратили самостоятельность. У них отсутствовала национальная элита, а новая воспитывалась исключительно благодаря тем возможностям, которые давала метрополия. Что еще важнее, был полностью утрачен тот путь самостоятельного развития (пусть даже и примитивного), по которому могла бы двигаться их дальнейшая эволюция. В системах своих колониальных империй эти народы и их территории имели пусть и подчиненный, зависимый от метрополии, но устойчивый статус. Им обеспечивалась оборона и, как следствие, продолжительный мир. Долгие годы существовавшие на местном уровне конфликты теряли свою актуальность перед лицом могучей, стоящей превыше них силы.
Некогда автору этой книги довелось читать труд этнографа Причарда, исследовавшего в 50-х годах прошлого века племена нуэров и динка в Южном Судане. Так вот, слово «враг» в языке одного этноса звучало как название другого. Сотни лет в ходе военных набегов занимавшиеся по преимуществу скотоводством племена угоняли друг у друга коров и женщин, пока не пришли британцы с винтовками и после восстания Махди 1881–1899 гг. не разрушили окончательно эту «идиллию». Динка с нуэрами даже устраивали депутации с просьбой дозволить им, при сохранении полной лояльности к белым господам, как и прежде, сражаться друг с другом. Но, конечно, получили отказ. Подобного было полно и в Африке, и в Азии. Исчезни вдруг белые – и все это могло вновь вспыхнуть синим пламенем (что в итоге во многом и произошло). В условном 1900-м году для того, чтобы произошел некий пограничный конфликт на порубежье Уганды и Танзании, требовалась санкция Лондона и Берлина, которые, разумеется, не позволили бы возникнуть риску войны между двумя великими государствами из-за такой ерунды, как принадлежность какого-нибудь африканского пастбища. 90 лет спустя группы вооруженных людей будут ходить через эти границы туда и сюда. Сражаться. Убивать. Грабить. Причем порой это даже будут люди, не относящиеся как этнически, так и политически ни к Уганде, ни к Танзании, а являющиеся выходцами с территории Руанды. И планете окажется на все происходящее решительно и глубоко наплевать.
В колониальной системе и поделенном мире, где та или иная держава понемногу осваивала громадное пространство, которое выгрызла себе за предыдущее, более бурное время, были стабильность и пусть и не самое стремительное, но поступательное развитие даже захолустных регионов. Иными словами, то, что мы сейчас, по крайней мере на уровне заявлений официальных лиц, считаем едва ли не главными ценностями.
Занятно, что условия жизни в колониях были тем хуже и тяжелее, чем меньшую экономическую и политическую величину являла собой метрополия. И соответственно, по этой причине пыталась упрочить свой статус за счет особенно интенсивной их эксплуатации. Голландские колонии и особенно Бельгийское Конго были, пожалуй, худшими местами для жизни на свете в период 1880–1900-х. Число обитателей так называемого Свободного государства Конго по преимуществу из-за чудовищных условий труда упало с почти 30 миллионов в 1884-м (одна из самых населенных частей Африки) до 15 миллионов в 1915-м – настоящий геноцид, не уступающий по масштабам Холокосту. Причем опять же происходивший не в рамках программы сознательного истребления, а как бы попутно решению экономических задач.
Жители Свободного государства Конго с отрубленными за недостаточные нормы выработки руками
С другой стороны, население Французского Алжира с 1885 года до 1930 увеличилось более чем втрое – с 3 до 9 с лишним миллионов. Чрезвычайно существенно изменился в лучшую сторону и уровень жизни. Если в начале XIX столетия алжирец – это или перемещающийся по самой большой в мире пустыне бедный кочевник, или живущий морем пират, рыбак, либо мелкий торговец, то к началу XX века в колонии появляется мощная городская прослойка, в том числе образованная. Наконец существенная часть так называемых пье-нуар – франкоалжирцев в действительности была выходцами из смешанных семей. И вот они уже жили в равных правах и даже в практически одинаковых материальных условиях по сравнению с населением исторической, европейской Франции.
Порка провинившегося
Любопытно, что к вооруженным выступлениям в этот период были склонны наименее развитые из числа этносов, оказавшихся в рамках той или иной колониальной империи. У британцев во второй половине XIX века восстает не Индия или какая-нибудь из белых переселенческих колоний, а Судан. У немцев в начале XX века бунт подняли гереро и готтентоты – жители Намибии, одной из наиболее архаичных до появления колонизаторов частей Черного континента. Народы хотели не столько политической независимости, сколько равноправия и равного благосостояния (сейчас мы неплохо можем видеть ту же психологию на примере накатывающих на развитые страны в том числе из их бывших колоний волн беженцев). Махатма Ганди не поднимал на вооруженную борьбу своих соплеменников в родном Порбандаре в Бомбейском президентстве, а отстаивал интересы индийских рабочих в Южной Африке.
Если в начале и даже середине XIX столетия мобильность в рамках колониальных империй была доступна только белым (если, конечно, не считать насильственных перемещений), то теперь времена менялись. 43 % населения даже современной Республики Гайана, а прежде – Британской Гвианы, расположенной в северной части Южной Америки,