Абд аль-Кадир
Эмират Абд аль-Кадира
Не пересказывая всех перипетий борьбы, выделим несколько ключевых пунктов:
1) Для французов Алжир и победа там стали вопросом престижа и чести. Хозяйственная же эксплуатация региона приносила весьма немного – уж точно несоизмеримо меньше, чем тратилось на войну.
Абд аль-Кадир оказался способен не только организовать достаточно упорное и эффективное сопротивление с опорой на приспособленность в местности на ТВД, но по-настоящему объединить на основе сопротивления захватчикам большую часть населения Алжира, создать, пользуясь этим, государство, совершенно не похожее на отошедшее в прошлое правление дея и эпоху пиратства.
2) В этом смысле, если искать исторические параллели, то наиболее близкой – и по смыслу, и по хронологии – будет наша Кавказская война, где сам по себе горный Кавказ был нам совершенно ни к чему, но уйти оттуда империя не могла себе позволить ни при каких обстоятельствах. Да, у нас все было дольше и, в общем и целом, помасштабнее, нежели у французов, но сходства налицо. Шамиль – Абд-аль Кадир, созданные ими имамат и эмират, непривычная для европейских армий первой половины XIX века война набегов и их отражения, стычек, конвоев, экспедиций на горные кручи или в жаркие пустыни. Специально занимавшиеся вопросом профессионалы могли найти и массу более детальных сходств.
Так, военный историк Кресновский в своей «Истории Русской армии» в 4 томах (1933–1938) писал:
Наша армия в Крыму была побеждена «французской Кавказской армией». Все дравшиеся в Крыму французские полки прошли суровую боевую школу африканских походов, во всех отношениях сходную с кавказской. Абд-эль-Кадер – африканский Шамиль. Французы имели своего Ермолова – Бюжо, своего Пассека – Шангарнье, Слепцова – Ламорисьера. У них была своя «сухарная экспедиция» – поход под Константину, свое Михайловское укрепление – марабу Сиди-Брагим, давший бессмертную традицию их «синим дьяволам» – пешим егерям. Африканская эпопея хронологически совершенно совпала с Кавказской. У их начальников был боевой глазомер – у наших был лишь плацпарадный, для войск Воске, Канробера и Мак-Магона война была привычным делом – совершенно как для войск Пассека, Бебутова и Врангеля.
Автору настоящей работы эти строки представляются во многом верными и справедливыми.
3) Сходной в итоге оказалась и судьба уже завоеванных краев – вроде бы как покоренные, но оставшиеся на особенном положении. Хотя мусульмане и не были представлены в административном аппарате колонии, они пользовались широкой внутренней автономией и сохранили свои культурные институты. В частности, если в деле не были замешаны европейцы, они могли улаживать собственные конфликты в соответствии с шариатским правом.
4) Наконец, было и еще одно очень важное сходство – и Кавказ в Российской империи, и Алжир во Франции сделались стандартной структурной территориальной единицей, точно так же организованной, как и земли метрополии/зоны расселения титульной нации. Если для России, неколониальной державы, это, как мы помним, была стандартная практика, то для французов это было совершенно нетипично. Ни до, ни после такого не случалось. Однако же в 1848 году Алжир был объявлен территорией Франции, разделен на департаменты во главе с префектами – точно такие же, как в метрополии, и именно в таком виде просуществовал до самого конца, в отличие, скажем, от других регионов, которые французы будут контролировать в Африке, в том числе очень близких в территориальном, да и не только, отношении, как тот же Тунис.
Почему?
Нельзя не признать, что во многом это было следствие стечения обстоятельств, действия сил, находящихся вне Алжира. Сама война – во всяком случае, ее основная часть, та, которая велась против Абд аль-Кадира, закончилась его добровольной сдачей в плен 22 декабря 1847 года. А уже 22 февраля 1848-го – ровно через два месяца, в результате революционного выступления парижан вынужден будет отречься от престола король Луи-Филипп I. Во Франции начался трехлетний период политической нестабильности, который в итоге, к удивлению многих, приведет на вершину недавнего неудачника – Наполеона III. Но непосредственно в 1848 году страна стала республикой. Именно с республиканскими идеалами делалась революция и свергался последний из Бурбонов. Мало того, на сей раз, яснее и громче, чем когда-либо в истории, прозвучали требования внести коренные изменения не только в систему власти, но во всю общественную машину. Массы жаждали не просто республики, но республики социальной. Безусловно, Алжир был третьестепенной темой в этой политической буре, но именно общий порыв к равенству, единству и свободе, а также желание верхов насколько возможно успокоить регион (ой не до него сейчас!) привели к тому, что бывший Варварский берег сделался подобием и продолжением Франции в том, что касалось механизмов управления.
Впрочем, конечно, не могло не быть и серьезных отличий, особенно на практике. В колонии (давайте уж продолжим именовать ее так, тем более что определенные причины к тому имеются, а само понимание Алжира в период 1847–1962 как территории, зависимой от Франции, но не самой Франции, устоялось) отсутствовало на середину XIX столетия как чиновничество – во всяком случае, в достаточном количестве, чтобы можно было надеяться создать эффективный и аналогичный метрополии административный аппарат, так и гражданское общество в его европейском понимании, которое могло бы подменять его институтами самоуправления. Были военные, но невозможно же при решении каждого мало-мальски конфликтного в теории вопроса опираться на штыки! Как правило, на раннем этапе, за исключением тех колоний, которые заведомо осваиваются как переселенческие, где местные вовсе не нужны – и чем дальше и быстрее их получится прогнать – тем лучше, первоначально новые власти пользуются теми механизмами, которые остаются в наследство от старой. Французы в Алжире такой возможности были лишены – все то, что составляло основу власти