Правительство же совершенно открыто намекало военным, что Алжир для него сейчас, в условиях, когда и так из-за своей революции, а также ставшего одним из ее следствий революционного взрыва в Бельгии страна находится под угрозой полномасштабной войны, – это чемодан без ручки. Ни доходов, ни иных выгод – только что лишний раз понапрасну позлить другие державы и дать им дополнительные козыри в руки, чтобы изобразить Францию нарушительницей всеобщего спокойствия. Как следствие, Клозель начал переговоры со вроде бы как союзным французам Тунисским беем. Понимая полную невозможность при сложившихся условиях покорить две другие отложившиеся области – Оран и Константину, Клозель предложил уступить их родственникам тунисского бея с условием ежегодной уплаты ими французскому правительству 1 миллиона франков. Таким образом генерал надеялся убить сразу даже не двух, а много зайцев: и частично решить проблему со снабжением, переложив эту заботу на тунисцев, и вообще получить не формального, а полноценного союзника в регионе, и найти своего рода посредника между французами и алжирцами – такого, который может быть ими принят, и получить приличную сумму денег, и разместить гарнизоны – не с боем, а посредством дипломатии – в таких городах, как Бон, Стория, Буджия и Мерс-эль-Кебир. Одним словом, договор давал правительству некоторые выгоды, в целом был неплохо продуман – и именно человеком, на своей шкуре столкнувшимся с местными реалиями, однако условия, предложенные Тунисскому бею, не были предварительно даны на обсуждение министру иностранных дел Себастиани, и договор не был утвержден. Более того, правительство отозвало самого Клозеля.
И потому, что генерала сочли «зарвавшимся» и превысившим свои полномочия, и потому, что в Париже достаточно твердо намеревались избавиться от Алжира вообще – найти бы только, кому сбыть его с рук…
Тем временем на место отозванного командующего в начале 1831 года был отправлен новый – генерал Бертезен, предпринявший вскоре с 9000-ным отрядом неудачную экспедицию в Медеаг для поддержки поставленного французами бея Бен-Омара. На плечах отходящих не признающие французского господства племена вторглись в ранее подконтрольную им зону, а Бертезен был вынужден ограничиться только обороной непосредственно города Алжира. В общем, дела стали плохи – насколько триумфально французы ворвались в столицу Варварского берега, настолько же бесславно они могли оттуда и вылететь. Во весь рост встал вопрос об эвакуации. И скорее всего, она и состоялась бы, если бы не перемены, произошедшие не в Африке, но в Европе и в Париже. Во-первых, к началу нового года более-менее нормализовалось положение Франции на международной арене. Ведущие державы приняли Июльскую революцию как данность. Во всяком случае, сколь бы неодобрительно некоторые не смотрели на произошедшее, воевать ради того, чтобы вернуть Карла X, никто не желал. Собственно, а зачем вообще? Франция оставалась монархией под руководством представителя пусть и побочной, но ветви Бурбонов – Орлеанского дома, а именно короля Луи-Филиппа. Поводом могли бы стать подозрения в агрессивных, экспансионистских намерениях новой власти, но она, в общем и целом, сумела их развеять. В ходе Лондонской конференции 1830 года, пойдя в ряде моментов на уступки, французы сумели доказать и свое нежелание поглощать Бельгию, а также вообще стремиться к новым территориальным захватам. Так что теперь, когда угроза большой войны спала, новая власть могла позволить себе действовать на международной арене несколько смелее.
Во-вторых, что даже важнее, сама по себе Июльская монархия была образованием очень непрочным – то, что она просуществовала 18 лет, это почти чудо. В ней существовала масса не просто противоречивых, но прямо противоположных течений, как в политике, так и в социально-экономическом базисе. Имелась достаточно мощная и многочисленная группа тех, кто желал продолжения и углубления революции – вплоть до утверждения Республики. В рабочей среде начали обретать популярность протосоциалистические идеи утопистов вроде Сен-Симона, в Париже и Лионе – наиболее промышленно развитых городах страны, в 1830-х систематически происходили волнения и полноценные восстания. С противоположной стороны аристократические элиты, в наибольшей мере выигрывавшие от Реставрации, а зачастую – собственно вернувшиеся во Францию из эмиграции, полагали, что или им придется вторично покидать родину, либо они должны развернуть процесс вспять. Они, оспаривая права Луи-Филиппа, выставляли кандидатом на трон малолетнего Генриха V, герцога Бордоского – внука Карла X, в пользу которого последний и отрекся от престола. 14 февраля 1831 года, в годовщину смерти герцога Беррийского (отца мальчика и сына изгнанного короля), сторонники Реставрации произвели демонстрацию в форме торжественной панихиды в Париже. Это мероприятие едва не закончилось громадным побоищем – мобилизовавшаяся народная масса ответила разгромом церкви, где все происходило, а также дома архиепископа. В 1832 году вдова герцога Беррийского, назначенная Карлом X регентшей на время малолетства ее сына, и вовсе попыталась вызвать серьезное восстание в знаменитой своим консерватизмом и верностью династии Вандее, мало того, сама стала во главе инсургентов, выдержавших несколько сражений с правительственными войсками, но в конечном счете была арестована во время бегства.
Весьма сильны были и бонапартисты, надеявшиеся вовсе покончить с ненавистными Бурбонами, а равно и удержать страну от анархии, восстановив Империю. Если бы Наполеон был еще жив, то их победа была бы делом решенным. Сын Великого корсиканца оставался пока на этом свете, но вот беда – не во Франции. С 1814 он жил вместе с матерью Марией-Луизой Австрийской во владениях империи Габсбургов, по преимуществу в Шеннбруне. При дворе деда, в Вене, мальчика не называли Наполеоном, с детства приучали к немецкому имени Франц; при нем старались не упоминать о его отце, называя его самого «сыном ее высочества эрцгерцогини». Несмотря на это, он знал о родстве с Бонапартом, был горячим его поклонником и тяготился австрийским двором. Впрочем, несмотря на