Ревизор остановился у стола.
— Прошу вас отойти от документов и не предпринимать более никаких действий, — решительно велел он.
Голощапов стоял у стола, не пытаясь приблизиться к окну или к двери.
— А ведь стоило вам опоздать совсем ненадолго, — снова заговорил он. — Ещё четверть часа, и значительная часть этих бумаг перестала бы представлять какой-либо интерес.
Голощапов усмехнулся едва заметно.
Он, наконец, отошел на шаг, оставляя между собой и столом небольшое расстояние, и опустил руки вдоль тела.
— Вы собирались покинуть город, — продолжил ревизор.
— Я собирался завершить дела, — ответил Голощапов невозмутимо. — Это, как вы понимаете, не одно и то же.
Он на мгновение задержал взгляд на стопке бумаг.
— Вы полагаете, что после сегодняшней ночи всё в городе станет лучше? — хмыкнул Голощапов. — Для кого? Вы разрушаете порядок, господа. Бумаг новых просто не будет, решения будут откладываться, а чиновники станут бояться каждой подписи. Вы называете это очищением, а я называю это страшным долгим сном.
— Государственная служба — это долг, — процедил Алексей Михайлович. — А не торговля решениями.
— Это вы у своего папаши научились такой прыти? — усмехнулся глава.
Ревизор вдруг приблизился к нему, и его движение оказалось столь быстрым и резким, что я осознал происходящее лишь в тот момент, когда его кулак уже влетел в щеку городского головы.
Удар пришелся в цель.
Голощапов покачнулся и коснулся рукой лица, но не сделал ни шага назад. Он выпрямился и медленно опустил руку, принимая случившееся так же спокойно, как и всё происходившее до этого.
Ревизор тяжело выдохнул и поправил перчатку.
— Полагаю, формальности более откладывать не следует, — выдохнув, отрезал Алексей Михайлович и обернулся ко мне. — Прошу засвидетельствовать, что на момент нашего прибытия кабинет находился в беспорядке, шкафы и ящики были вскрыты, а документы совершенно явным образом приготовлены к изъятию.
— Засвидетельствую, — ответил я.
Ревизор снова повернулся к городскому голове.
— Господин Голощапов, объявляю вам, что вы подлежите задержанию до начала следственных действий. Прошу следовать с нами без сопротивления.
* * *
Утро встретило уездную управу таким спокойствием, что после вчерашнего бала и ночных событий всё казалось почти нереальным.
Коридоры стояли пустыми, а в кабинетах шла простая и беспощадная работа.
Мы с Алексеем Михайловичем и его отцом вошли в кабинет городского главы. За столом уже сидел Шустров, аккуратно разложив перед собой бумаги и журналы. Ревизор быстро занял место у окна, Михаил Аполлонович остановился у стола. Я устроился чуть в стороне, чтобы видеть всех сразу.
— Господа, приступим к оформлению показаний и описанию изъятых бумаг, — объявил Шустров.
Ревизор раскрыл журнал. Михаил Аполлонович сел и подвинул к себе стопку документов.
— Начинайте протокол. Всё должно быть изложено без пропусков и двусмысленностей, — велел он.
Чем я, собственно, и занялся.
Полицмейстер диктовал обстоятельства задержания, перечислял изъятые документы, аккуратно выговаривая каждое имя и каждую дату. Ревизор время от времени уточнял формулировки, поднимая глаза от журнала и задавая короткие вопросы. Михаил Аполлонович же всё слушал, за всем наблюдал и лишь изредка вставлял замечания.
— Укажите непременно, что бумаги были изъяты при свидетелях, — говорил он.
Когда список изъятых бумаг был завершён, городничий осторожно придвинул к Михаилу Аполлоновичу документ с ещё влажными строками.
— Прошу удостоверить начало следствия, — сказал он.
На столе лежала печать — тяжёлая, с тёмной ручкой, отполированной множеством чужих пальцев. Михаил Аполлонович взялся за эту печать.
— Следствие начинается, — объявил он.
Печать коснулась бумаги.
Ревизор выдохнул и отложил перо, а Иннокентий Карпович Шустров присыпал свежий оттиск песком. Аппаратная война в уезде закончилась так же тихо, как началась сегодняшняя канцелярская работа.
— Господа, — сказал ревизор, закрывая журнал, — дальнейшие действия будут проводиться в установленном законом порядке.
Эпилог
Несколько недель были набиты делами так туго, что я почти перестал замечать смену дней.
Однажды вечером после очередного напряженного дня, полного рутинной сверки документации, которую мы проводили в управе, я отложил папку и поднялся из-за стола.
Работы было много, но постепенно, совместными усилиями мы всё же разгребали завалы, оставленные Мухиным и Голощаповым.
То, что ещё некоторое время назад казалось невозможным, теперь наконец приобретало очертания. Очертания нового формата делопроизводства уезда — чистого и понятного.
Направляясь к выходу, я шагал через зал, где длинные столы стояли рядами. Несколько служащих еще работали, перелистывая журналы и раскладывая бумаги по стопкам. Я по старой привычке приготовился пройти незаметно, как делал это прежде. Однако ближайший к двери писарь поднял голову, узнал меня и поспешно встал, отодвинув стул с таким скрипом, что тут же обернулись сразу несколько человек.
— Хорошего вечера, сударь, — сказал он, слегка поклонившись, и в голосе его не было и тени прежней ленивой фамильярности.
Я ответил тем же и пошёл дальше, приятно удивившись этой маленькой перемене. Раньше писари не занимались ничем дельным, если только не считать таковым ковыряние в носу. Теперь же они приводили в порядок целые пласты документации. Последовательно и дотошно, по моей системе делопроизводства.
Уважение, добытое риском, редко приносит радость, и доверие системы не выглядит подарком, когда понимаешь, как легко его потерять. Вчерашние победы тают, будто венчик из взбитых сливок на дорогом пирожном, а вот ответственность остаётся надолго. И понимание этой ответственности мне всё-таки удалось здешним служащим привить.
У крыльца управы, где прежде толпились просители и курьеры, висела доска объявлений, сплошь покрытая свежими листами бумаги. Края их ещё не успели пожелтеть, и чернила на некоторых строках казались даже влажными. Я остановился и стал читать. Временные назначения, создание комиссий, распоряжения о проверках складов, больницы и дорожного ведомства, уведомления о продолжающемся следствии.
— Снова списки, — хмыкнул проходящий мимо старик в поношенном армяке. — Теперь всё по новой переписывают-с.
— Так чего бурчать, когда порядок наводят, — ответил ему другой мужик, пониже ростом, с клочковатой бородкой. — За столько лет-то!
Я прошёл мимо, делая вид, будто не слышу. Разговорами, как и прежде, полнился город, и разговоры эти, ветром носимые, были самым надёжным моим информатором.
На самом деле менялось многое. И менялось в лучшую сторону. Мост, который прежде держался на добром слове, наконец, начали ремонтировать: к переправе свозили лес и камень, а возле настила впервые появился надзорный журнал.
В аптеку завезены были первые партии препаратов, и разговоры о пустых полках притихли.
В лавках стали работать осторожнее: уж не вовсе без хитрецы, но всё же весы чаще проверяли при покупателях, а жалобы начали принимать в специально заведённые книги без прежней ленивой усмешки.
Следствие ещё продолжалось, и многое держалось на страхе перед новым порядком, а не на