«В этой работе мне не нравится прежде всего то, что я не дошел до конца, смелости не хватило, — объяснял Басараб. — Я сам понимаю, что остановился на полпути. Вообще я стремился к максимальному синтезу, но в то же время — чтобы бабочки оставались бабочками».
«Я люблю смелость в искусстве, обожаю дерзких художников», — с вызовом изрекла блондинка, и ее взгляд снова скрестился со взглядом юного актера, который как раз входил в комнату.
В первое мгновение актер опешил, не зная, какой смысл придать слову «смелость».
«Интересно, я, по ее мнению, смел?» — спросил он себя.
«До недавнего времени, — говорил Басараб Дамиану, — были такие критики, которые твердили нам: «Вы должны делать то-то и то-то, рисовать так-то и так-то. Иначе не сметь». Теперь, когда критики перестали соваться в наши дела, самая мука и начинается. Инициативу нам передали. Дерзайте. Вот тут-то и призадумаешься!»
Жена Басараба вступила в спор со студентом-пятикурсником, журя его за удальство, но, аргументируя свою позицию — достаточно, впрочем, убедительно и резонно, — она с изумлением открывала, что сама перестает в нее верить; она продолжала спор машинально, в ужасе от оппортунизма, которого за собой не подозревала. При этом ее не покидало чувство, что она говорит впустую, что это никому не нужно — ни ей, ни студенту, — и позавидовала иконоборческой смелости юноши. Она переживала свойственную женщинам вообще тоску по своей юности, по энтузиазму и ярости и теперь, сражаясь с ними, пыталась вновь к ним приобщиться.
«Сейчас в живописи кризисный период, — сказал студент. — Художник в странной ситуации. С одной стороны, уверенность, что как личности и как артисту тебе есть что сказать, у тебя есть свой мир, который ты хочешь выразить, а с другой стороны, страх или даже нечто большее, чем страх, что все эти вещи так или иначе уже были сказаны когда-то».
«Так что же, никакого выхода?» — спросила одна из художниц.
«Я думаю, что выход все же есть», — решил студент, и жена Басараба не могла не заметить искру радости, на миг вспыхнувшую в голубизне его глаз, вернее, радости пополам с иронией.
У нее сжалось сердце, и в первый момент она даже не поняла, что это — тоска женщины, которая чувствует, что стареет, или грусть художника, открывшего вдруг, что его прежний энтузиазм, его восторженность перешли к другим, что их переняло поколение более смелое и без предрассудков.
…Когда блондинка подавала ему кофе, актер обратил внимание, что платье подчеркивает ее прелести с вызывающей небрежностью, прекрасно гармонирующей с ее суждениями об искусстве. Наливая ему кофе, она подошла к нему вплотную, и запах ее пота снова возбудил его, но в то же время в голове у него мелькнуло, что она не слишком чистоплотна. Он заметил к тому же, что корни волос у нее гораздо темнее, чем сами волосы, и понял, что она красится. Присмотревшись к интенсивной желтизне ее волос, он решил, что ей недостает вкуса.
«Хочешь пирожное?» — спросила, блондинка Дана, взглянув на него по-матерински.
Но Дан не ответил — он грезил наяву.
Это нашло на него, когда он спокойно сидел на стуле. Вокруг все было по-прежнему, люди беседовали, но он уже ничего не слышал. Видение началось так: сначала появился город, потом какой-то старик в лохмотьях, возможно, старик был не вполне в своем уме, но дело не в этом, главное — этот старик рисовал птиц. В карманах он держал куски мела, подаренные ему приятелем — школьным сторожем. Мелками старик рисовал на асфальте — и только на асфальте. Это для того, чтобы птицам было удобно взлетать. «Да вы что, их же затопчут, — удивлялись пешеходы. — Не станут же ваших птиц обходить на таком бойком месте. Нечего им болтаться под ногами». Но старик тщательно вырисовывал каждую птицу. Дан понимал, что его цель — именно заставить людей внимательно смотреть себе под ноги и не наступать на птиц. «Если ей крыло отдавить, она уже не взлетит», — объяснял старик Дану. Странно, он говорил правильно, литературным языком. Тогда Дан спросил старика, видел ли тот когда-нибудь, как его птицы летают. И старик ответил: «Еще бы, иначе что проку было бы их рисовать». «Все же их чересчур много, — посетовал Дан больше из желания поддержать разговор. — Пожалуй, всех не обойдешь, совсем нечаянно можно задеть птицу». «Да нет, нужно просто чуточку внимания», — уверил его старик. Но тут у него вышел весь мел, и он растерянно посмотрел на Дана. Тот пошарил по карманам и нашел два мелка. Их хватило ненадолго, и старик совсем скис, последняя птица так и осталась у него без одного крыла, а значит, и без надежды взлететь.
Видение рассеялось на миг, и, глядя на Штефана, Дан почувствовал себя очень старым. «Может, я и есть этот старик». И тут птицы закружились вокруг него стаей, а он протягивал руки и гладил их по крыльям. И — удивительное дело — он прекрасно понимал их язык. «Э, да я чародей, — сказал себе Дан, — теперь я многое могу. А брату нужна моя помощь». Волна нежности к Штефану захлестнула его с такой силой, что он даже испугался.
«А, знаю, вы имеете в виду этого юношу из розового периода, — услышал Дан голос блондинки. — Прелесть, просто прелесть, как не знать».
Когда они расстались, был час послеобеденного сна, час любителей футбола, расходящихся с последнего осеннего матча. Шум мотоциклов на скучающих улицах, белая шелковая косынка, руки женщины в кожаной куртке, транзисторные приемники, и самодовольные мужчины, и кинотеатры, порция за порцией извергающие и поглощающие людей. И снова Дану показалось, что старший брат моложе его. «Да, я очень стар, — сказал себе Дан, — я старый и мудрый волшебник».
СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ
Захария Станку (1902—1974) — прозаик, поэт, публицист, переводчик Есенина на румынский язык. Лауреат Государственной премии, с 1966 по 1974 г. бессменно возглавлял Союз писателей Румынии. Из поэтических сборников наиболее известны: «Простые поэты» (1927), «Золотой колокол» (1939), «Дымовые годы» (1944), «Песня шепотом» (1970), «Меч времени» (1972), «Лебединая песня» (1973), «Лунные поэмы» (1974) и др. Следует упомянуть очерки, памфлеты, выступления писателя: «В защиту культуры» (1949), «За жизнь» (1951), «Сладкая соль» (1955), «Во имя людей земли» (1971), «Победа разума» (1973). З. Станку — автор воспоминаний «Лагерные дни» (1945), а также путевых очерков «Путешествия по СССР» (1950). Как прозаик З. Станку стал известен романом «Босой» (1948), переведенным на многие языки; на русском языке книга вышла в издательствах «Иностранная литература» в 1957 г. и «Прогресс» в 1957 г. Позднее писатель выпускает ряд романов: «Собаки» (1952),