– Говоря по справедливости, Пушку кличку дала твоя подруга.
– Так и есть, – согласилась Пэйша. – Мне кажется, она ему подходит.
Огромные гончие вошли в обеденный зал. Чем ближе они подкрадывались, тем сильнее нам приходилось тянуть шеи, чтобы видеть их сверкающие рубиновые глаза. И хотя сердце все же екнуло и мне пришлось совладать с дыханием, я встала и указала на пол, будто обращалась к Бу:
– Сидеть.
Они тотчас послушались и высунули огромные розовые языки. Я бросила каждому псу по блинчику.
– Ох, видели б старые боги, – простонал Орин, запустив руки в волосы. – У нас самые большие псы во всех мирах.
Я нахмурилась:
– Они тебя слышат.
Пэйша захихикала, когда Орин заговорил с притворной радостью и сделал вид, будто хлопает в ладоши:
– У нас самые большие псы во всех мирах!
– Молодец. – Я ухмыльнулась, бросив гончим еще пару блинчиков.
В конце концов Пэйша откинулась на спинку стула и отодвинула тарелку.
– Было здорово. Семейный завтрак. Жаль только, что Холлис не пришел.
Орин встал и взмахом руки убрал посуду.
– Очень удобно, – заметила я, а затем обратилась к Охотнице: – Еще неизвестно, виделся ли он с Далией?
– Прежние предвестники держатся вместе. Не сказать чтобы здесь кто-то был особенно общителен, но чем больше у тебя друзей, тем больше слабостей. И эта группа не вызывает сочувствия, поскольку несет ответственность за большинство смертей в Реквиеме.
– Не совсем так, – возразила я. – Они ничего не могли поделать с тем, какая судьба им досталась.
Эзра окинул нас взглядом в поисках поддержки, но все промолчали. В отличие от Пэйши и Орина, он не знал о безумии.
– Я убила тебя не потому, что сама так решила. А потому что физически была вынуждена это сделать, иначе сошла бы с ума и уничтожила очень многих. Выбора не было. Ни у меня, ни у них. Но я все равно сожалею.
Эзра опустил подбородок и заговорил предельно серьезно:
– Мне не нужны твои извинения. Ты уже принесла их однажды, и этого довольно. Но ты должна попытаться понять взгляды здешнего народа, иначе никогда не сможешь им управлять.
– Мы не будем никем управлять, – решительно заявил Орин. – Все, кто хочет уйти отсюда, вольны это сделать. Насколько я понял, озеро Потерянных Душ не осушить, но остальных можно освободить. Они могут перевоплотиться, чтобы прожить еще один жизненный цикл.
– Даже Шепчущие? – спросила Пэйша еле слышно.
– Даже Шепчущие, – подтвердил он.
И мы приступили. Без часов, чувства времени, заходящего солнца и движения луны день тянулся долго. Стены замка угнетали, поэтому мы решили взяться за дело во дворе. При помощи Пушка с Лохматиком и теней, которых умершие по-прежнему боялись, Орин и Эзра сдерживали толпу, а Пэйша приводила ко мне одну измученную душу за другой. Мы отпускали их в эфир, направляя по пути, который необходимо пройти для перевоплощения.
Перед замком появились даже предвестники, а с ними Икарий. Они не поднимали головы и послушно ждали в очереди, и, как я ни старалась сосредоточиться на каждой подходившей ко мне душе, невольно поглядывала за тем, как они оказываются все ближе.
Спустя несколько часов люди стали смотреть на меня с благоговением. У них отвисали челюсти и округлялись глаза, когда я желала им обрести покой и отдавала часть своей силы. Наконец я почувствовала истощение. Тело казалось невыносимо тяжелым. Но предвестники подходили все ближе. Мне очень хотелось добраться до них, даже если придется превзойти все пределы магии Жизни. Предвестники касались моих рук с большим нетерпением, чем остальные. Потому что для них перерождение было не просто спасением из мира Смерти, но и побегом от прошлой жизни в Реквиеме. От воспоминаний, которые не давали им покоя, как и мне. А ведь мои предшественники пролили гораздо больше крови. В них не было той искры света, которая сдерживала мое безумие.
И вот слуги Смерти освободились: каждый рассыпался тлеющими углями на легком ветерке, а я выпустила души в эфир.
Я выполняла свой долг, пока пальцы не онемели и не заболели все мышцы. Пока глаза не стало резать так, словно они были полны песка. Пока Орин не вмешался и не увел меня, когда я больше не могла стоять на ногах. И каждый день повторялся по кругу. Пэйша, быть может и неосознанно, то и дело намекала, что нам нужно найти путь домой, и я спешила завершить процесс. Охотница не горела желанием расставаться с Эзрой, но все же волновалась за Квилл, даже перечисляла всевозможные опасности, которые Дрексель мог для нее уготовить. Ради ее душевного спокойствия мы попытались убедить ее, что Дрексель сыпал угрозами, лишь бы досадить ей. Но никто не мог знать этого наверняка, и каждый день опасения Пэйши крепли.
Нетерпеливая толпа сократилась. При дворе Орина остались только обитатели Шепчущей рощи. А еще около трехсот душ, которые решили отдохнуть в обещанном покое, а не возвращаться в неведомое будущее Реквиема.
Я не видела Холлиса с тех пор, как пал Смерть, и высматривала его среди призраков. Пэйша ходила его проведать, но сам он в замок так и не заглянул. Не мог оторваться от счастья, которое обрел с душой своей жены.
Поэтому, когда мы подошли к Шепчущей роще и различили на опушке его силуэт, охваченный мягким голубым светом деревьев, резко остановились. Холлис, как обычно, посматривал на карманные часы. Добрый старик, скорее всего, сегодня нас покинет. Мы наслаждались возможностью взглянуть на него в последний раз.
– Я не готова, – прошептала Пэйша.
Я сжала ее руку, проглотив ком в горле.
– Нет. Но он готов.
68
– Не припомню, когда в последний раз видел, чтобы твои глаза так ярко сияли, – сказал Холлис, раскрывая перед Эзрой объятия. – Наконец-то в них появилась радость.
Я рискнула посмотреть на Пэйшу. Ее взгляд был печальным, но я не знала, в чем причина: в прощании с Холлисом или в том, что она решилась вернуться к Квилл и оставить Эзру. Радость была мимолетной. А Пэйша – самая преданная из нас, раз готова на время оставить свою любовь, чтобы защитить ребенка. Родственную душу.
– Орин, мальчик мой. – Холлис притянул его в объятия, а затем обхватил лицо морщинистыми руками и всмотрелся в глаза. – Значит, это правда. То, о чем они шепчут.
Орин пожал плечами:
– Видимо.
– Тогда будь благородным. Принимай сложные решения так же осторожно, как и прежде, и никогда не позволяй, чтобы музыка внутри тебя стихла.
– Ты был мне как отец, Холлис, – ответил