- Здесь я, — раздался в темноте голос, и тата Тибуку протиснулся через толпу. — Все в порядке, тата Апули. За домом установлено наблюдение. Хозяева еще не спят. Они в комнате ньу Исику.
- Что ж, подождем.
Тата Апули спросил, сколько собрали ружей, их было, всего одиннадцать, но нашелся еще старый пистолет и сабля.
- Может, оружие нам и не понадобится, — сказал тата Апули, — но на всякий случай мы должны быть готовы. Хозяева вооружены; кажется, у них даже пулемет есть.
- Да, у них есть трещотка, — поддержал индеец, очевидно побывавший на войне в Чако.
Потянулись томительные минуты ожидания. Пеоны снова разбились на группы. Те, кому не удалось проститься с Симу, собрались вокруг Митмаяны, и каждый старался вспомнить о покойном что-нибудь хорошее, сказать Вайре несколько теплых слов.
Наконец часовые сообщили, что в господском доме все легли. Тата Апули отдал последние распоряжения, и пеоны цепочкой направились к имению. Они действовали, как настоящие солдаты, и через несколько минут дом был окружен. Понго, находившиеся в доме, открыли главный вход, и две группы специально отобранных молодых индейцев проникли вовнутрь. Группу, которая должна была взять ньу Исику, повела Лимика, молоденькая девушка, недавно изнасилованная хозяином. Вторую группу повела Митмаяна. Двери хозяйских комнат были расположены одна против другой и выходили во внутренний дворик. Лимика и Митмаяна легонько постучали в обе двери, но им никто не ответил. Они постучали громче, опять молчание. Молодые хозяева спали крепко.
- Папасуй, папасуй, — сладеньким голоском позвала Лимика, не переставая стучать. — Папасуй, я тебе не нужна?.. Папасуй, папасуй...
- Чего тебе, грязная потаскуха? — послышалось из- за двери.
- Я не нужна тебе, ньу Исику? Ты ничего от меня не хочешь?..
Стукнул засов, и ньу Исику был схвачен невидимыми руками. Когда он пришел в себя, его локти были связаны за спиной, а тело замотано в чунпи. Его тащили пo двору. Он не понимал, что происходит. Наверно, он еще спит и его мучат кошмары — слишком много виски он хватил перед сном. Только когда его выволокли на аллею, обсаженную бузиной, ньу Исику сообразил, что с ним происходит. Волосы на его голове зашевелились, лоб покрылся холодным потом.
Между тем Митмаяна продолжала стучать в дверь напротив.
- Папасуй, папасуй! Открой, это я, митани... Открой на минутку...
Но хозяин не отвечал. Вдруг Митмаяна услышала треск деревянных рам.
- Он убегает! — закричала она. — Он выломал окно, которое выходит в загон!..
Индейцы бросились к загону. Оконные рамы были выломаны, комната оказалась пустой, деревянная решетка валялась на полу. Митмаяна обрушилась на всех сразу, и на тех, кто упустил из виду, что решетка источена червями, и на тех, кто так неосторожно тащил по двору связанного ньу Исику и вспугнул его брата.
- Не сердись, Митмаяна, — утешал ее Маку. — Дом оцеплен, никуда он не денется, мы его обязательно разыщем.
В это время Вайра услыхала крики, которые неслись со стороны аллеи. Крики росли, и вот они превратились в неумолчный, сплошной вопль.
- Слышишь, Митмаяна, — сказал ей Маку. — Наши кричат, значит, все в порядке, обе птички попались.
И Вайра вспомнила приказ тату Апули: никто не должен трогаться с места до тех пор, пока хозяева не будут схвачены. Наверно, Мику прав.
Пеоны спешили в аллею, где уже бурлила необозримая толпа. Вайра прибежала одной из последних и. тщетно пыталась пройти вперед, прокладывая себе путь локтями. Люди стояли стеной. Но она должна, должна увидеть этих бандитов собственными глазами. Напрасно, Вайра не могла сделать и шагу в этой плотной толпе.
Вокруг раздавались громкие, единодушные выкрики разъяренных людей. Они требовали пыток для ньу Исику, требовали для него медленной, мучительной смерти. Сжечь злодея, сжечь асьенду! Тата Апули и другие хилякаты изо всех сил пытались сдержать толпу.
Неподалеку вспыхнул костер, такого моря огня люди не видели даже в праздники. Пеоны ринулись к костру, чтобы погреться в его бодрящем, ласковом тепле. Вайра решила воспользоваться удобным моментом и пробраться туда, где лежал связанный хозяин, она не желала довольствоваться ролью пассивной зрительницы. Вайра попробовала расчистить себе дорогу, работая локтями и ногами. Бесполезно. Казалось, легче проломить каменную стену.
- Дайте мне пройти! — закричала она. — Дайте мне взглянуть на моих палачей!
Те, кто стоял поблизости, сердито оглянулись на женский голос, но, увидев, что это Митмаяна, расступились и пропустили ее.
Да, это была Митмаяна. Ей выпали самые тяжелые испытания — на нее, словно молния на высокую вершину, обрушился страшный гнев кхапахкуна. Но Митмаяна выстояла, как скала. Она поднялась против насильников. Пропустить ее! Она завоевала право на это! И Митмаяна вошла в круг, где хилякаты тесным кольцом обступили ньу Исику, чтобы пеоны не растерзали его. Митмаяна увидела, что ньу Исику один. Значит, брат его, убежал, о нем все забыли. Многие его просто не знали, так как видели только на праздниках, да и то издали, поэтому понятно, что индейцы упустили старшего брата — все их внимание поглотил ньу Исику. И вот он здесь, связанный и жалкий. А остальное неважно. В эту ночь он их пленник, он заплатит за все. Сколько лет он их мучил, избивал, топтал конем, грабил, насиловал их жен, сестер. Жаль, что у него нет жены и дочерей! Но у него есть дом, его амбары полны зерном, а в. загонах мычит тучный скот. Крошечный огонек спички — и вспыхнут пожираемые жадным пламенем деревянные стены и соломенные крыши. И Вайра решительно разорвала кольцо хилякатов, горячая волна гнева захлестнула ее, больше она не могла стоять сложа руки.
Вместо злодея, причинявшего индейцам столько несчастий, которого они считали исчадием ада, она увидела безжизненное, обмякшее чучело. Зубы ньу Исику стучали, в глазах отражался дикий, животный ужас — круглые остекленевшие глаза барана, лежащего под ножом мясника. Тело сводили мучительные судороги. Жизнь оставила его, у него не было сил ни сопротивляться, ни бороться, и он не внушал ни страха, ни ненависти, ни даже жалости. Он уже не был врагом, он потерял человеческий облик, превратился в жалкого раздавленного червя. Костер угрожающе гудел, громадные языки пламени колыхались на ветру, словно под ударами гигантского кнута.
Толпа росла, люди теснились. Пора.