– Я знаю…
Мы работали молча. Я записала последнее сообщение – не для Ридера, а для всего человечества. Иван вывел мощность реактора «Магеллана» на предельный режим, Амаду уничтожил все базы данных, оставив только финальную передачу.
Когда таймер активировался, мы втроём стояли у главного иллюминатора. Европа висела в черноте, холодная и прекрасная, несущая в себе и чудо, и угрозу.
– Прости, Даниэль, – тихо прошептала я, ощущая, как слёзы текут сами. – Мы не нашли тебя. Но мы спасём наш дом.
Взрыв «Магеллана» не был слышен в безвоздушной пустоте. Это была короткая, яростная, ослепительно-белая вспышка. Второе солнце, рождённое на мгновение, чтобы тут же умереть. Оно было прекрасно, затмив на миг даже гигантский, величавый диск Юпитера. Свет прожил ровно столько, сколько потребовалось, чтобы испепелить корабль, тела и всё, что могло бы стать угрозой.
И так же внезапно, как и вспыхнул, он погас.
Космическая тишина, абсолютная и всепоглощающая, вновь воцарилась на орбите Европы. Ни осколков, ни обломков – лишь чистая, стерильная пустота. Не осталось ничего, кроме хрупкого, страшного знания, закодированного в квантовом сигнале, который уже мчался сквозь световые годы к далёкому синему шарику, даже не подозревавшему о своем спасении. И нерушимого карантина, установленного не законами или договорами, а ценой семи жизней, добровольно принесенных в жертву.
А в глубине океана Европы, в сердце светящегося города-разума, что-то пришло в движение. Не взрыв – акт воли. Отказ от жизни ради спасения другого вида. Это был аргумент, который Целое понимало на своем, неподвластном человеку уровне.
И в ответ на эту жертву, на время, которое для людей могло показаться вечностью, оно даровало человечеству шанс – не на диалог, а на существование. Шанс, которого они, быть может, даже не заслужили, но который купили кровью своих заблудших детей.