Они сидели на подоконнике в конце коридора — том самом, где Максим когда-то прятался от своих мыслей. За окном падал снег, крупный, пушистый, настоящий новогодний. Внизу горели фонари, и в их жёлтом свете снежинки казались золотыми.
— Красиво, — сказала Лариса.
— Ага.
— Знаешь, о чём я думаю?
— О чём?
— О том, что мы всё это сделали. Вместе. — Она повернулась к нему. — Ты, я, Сергей. Против всех. И выстояли.
— Пока выстояли, — поправил Максим. — Сомов не простит. Волков не простит. Они вернутся.
— Вернутся, — согласилась она. — Но теперь мы знаем, как с ними бороться. И главное — мы знаем, что мы вместе.
Он смотрел на неё и думал о том, как много она для него сделала. Как пришла в ту страшную ночь, когда он был на дне. Как поверила в него, когда он сам в себя не верил. Как стала тем самым «клеем», который склеил разбитое.
— Лариса, я…
— Не надо. — Она снова приложила палец к его губам. — Я знаю. Я всё знаю.
И поцеловала его. Легко, почти невесомо, но в этом поцелуе было столько всего, что у него перехватило дыхание.
Когда они отстранились, в коридоре послышались шаги — возвращался Сергей. Лариса улыбнулась, соскочила с подоконника.
— Пошли, а то он нас застукает и будет дразнить.
— Пусть дразнит, — усмехнулся Максим.
— Не сегодня. — Она взяла его за руку. — Сегодня — наш день.
В комнате было тепло и шумно. Сергей уже включил радио на полную, и оттуда, сквозь помехи, рвался Цой — «Перемен!». Песня звучала хрипло, срываясь, но от этого казалась ещё более живой, ещё более настоящей.
— Это что за ансамбль? — спросила Лариса, прислушиваясь.
— «Кино», — ответил Максим. — Группа такая. Из Ленинграда.
— Никогда не слышала.
— Ещё услышишь. — Он посмотрел в окно, за которым падал снег. — Они ещё много чего споют.
Сергей плюхнулся на койку, закинул руки за голову.
— Слушайте, мужики… то есть мужик и девушка… А ведь мы правда крутые. Полозкова уделали, Сомова отшили, «Диалог» работает. Что дальше-то?
— Дальше — жить, — сказала Лариса. — Работать. Растить «Диалог». Помогать папе с его проектами. И — ждать.
— Чего ждать?
— Следующего раза. — Она посмотрела на Максима. — Они ведь вернутся. Сомов, Волков, другие. Всегда кто-то возвращается.
— Значит, будем встречать, — твёрдо сказал Максим. — Вместе.
— Вместе, — эхом отозвался Сергей.
Они сидели втроём, слушали Цоя, пили остывшее шампанское и молчали. В этом молчании было больше, чем в любых словах.
В двенадцать ночи, когда куранты уже отбили своё, а радио заиграло гимн, Максим вышел в коридор. Захотелось побыть одному, вдохнуть морозного воздуха, посмотреть на ночной город.
Он стоял у окна, сжимая в руке монету — ту самую, пять копеек 1984 года, что лежала с ним в тот первый день. Она была холодной, чуть шершавой, с выщерблиной на ребре. Он смотрел на неё и думал о том, как много изменилось с того декабрьского вечера, когда он очнулся на скамейке в парке Маяковского.
Тогда у него не было ничего. Ни друзей, ни денег, ни будущего. Только страх и пустота.
Теперь у него было всё. «Диалог». Сергей. Лариса. Широков, который стал почти семьёй. Даже Клавдия Матвеевна с её вареньем и тётя Зоя из «Диалога» — все они были частью его жизни.
Были и долги. Волков, который не простит. Сомов, который затаился. Система, которая никогда не спит.
Но теперь он знал, как с ними бороться. Не в одиночку. Вместе.
Он убрал монету в карман и пошёл обратно.
У двери комнаты остановился. Из-за двери доносились голоса — Сергей что-то рассказывал, Лариса смеялась. Обычные, живые, тёплые звуки.
Он толкнул дверь.
— Жив? — спросил Сергей.
— Жив.
— Тогда давай дальше отмечать. Вон у Лариски ещё мандарины есть.
— Не мандарины, а мандарин, — поправила она. — Один.
— Один на троих — в самый раз.
Они засмеялись. Максим сел на свою койку, взял мандарин, начал чистить. Кожура была тонкой, ароматной, брызгала соком. Он разделил дольки на три части, раздал друзьям.
— За нас, — сказал он.
— За нас, — ответили они.
В третьем часу ночи, когда Сергей уже спал, свернувшись калачиком на своей койке, Максим и Лариса сидели на подоконнике в коридоре. За окном всё так же падал снег, тихо, бесшумно, укрывая город белым, чистым одеялом.
— Не уходи, — тихо сказал Максим.
— Я и не ухожу. — Она взяла его за руку. — Я здесь.
— Ты понимаешь, что всё только начинается? Что Сомов, Волков, другие — они не отстанут?
— Понимаю.
— И ты всё равно здесь?
— Всё равно. — Она посмотрела на него. — Я уже выбрала, Максим. Давно.
— Когда?
— Тогда, на заводе. Когда ты говорил про «узкие места». Я смотрела на тебя и думала: вот человек, который видит то, чего не видят другие. Который не боится. Который борется. И я захотела быть рядом.
Он молчал, сжимая её руку.
— Я не герой, — сказал он наконец. — Я просто… выживаю. И тащу за собой других.
— Это и есть героизм. — Она улыбнулась. — Не в том, чтобы быть святым. В том, чтобы не сдаваться, даже когда всё против.
Они сидели так долго, глядя на снег, на редкие машины внизу, на жёлтые окна соседних домов. Где-то там, в этих домах, жили люди, которые ничего не знали о них, об их борьбе, об их победе. И это было правильно. Их война была не для посторонних.
— Пора, — сказала Лариса, когда часы показали четыре. — Папа будет волноваться.
— Проводить?
— Не надо. Я сама.
Она поцеловала его в щёку, легко, как тогда, в «Диалоге», и пошла по коридору к лестнице. У двери обернулась.
— Завтра увидимся?
— Завтра — обязательно.
Она ушла. Максим остался один. Стоял у окна, смотрел на снег и думал.
В кармане у него лежала монета. И конверт с деньгами, которые он так и не потратил. Напоминание о том, через что он прошёл.
Но рядом, в комнате, спал Сергей. А где-то в ночи уходила домой Лариса. И это было важнее всех монет и всех конвертов.
Утром, когда Сергей ещё спал, Максим сидел за столом и писал в тетради.
«1985 год. Что имеем:
«Диалог» работает, прибыль стабильна.
Полозков уничтожен, но могут быть последствия.
Сомов отступил, но не сдался.
Волков — молчит, но это временно.
Сергей — рядом. Лариса — рядом.
Я — жив, не сломлен, не продался.
Что дальше:
Укреплять «Диалог», расширять сеть.
Искать новые легальные возможности.
Быть