— О, — богатство английского языка в разговоре между людьми одного круга столь всеобъемлюще, что одна-единственная буква (или один-единственный звук) в состоянии передать целую гамму мыслей. Особенно если этот звук издают одновременно два и более представителя этого круга.
Первая мысль — «Да, миссис Кейн, нам знакомо это неприятное ощущение. Нам даже кажется, что мы сами испытали что-то подобное и именно в связи с мистером Поттером».
Вторая мысль — «Даже странно, что мы до сих пор не обращали на это внимания или не придавали этому значения, хотя это, судя по всему, напрямую коснулось нас самих».
Третья мысль — «К сожалению, хотя мы и полностью согласны с Вами, мы не можем поддержать Вашу точку зрения никакой новой информацией».
Четвертая мысль — «Это стоит обдумать. Да, это действительно стоит обдумать и, возможно, поискать каких-либо подтверждений или опровержений этой гипотезы».
Пятая мысль — «Мы вернемся к этому разговору позже, обязательно вернемся. Возможно, на нашей следующей встрече?»
— Благодарю за гостеприимство, Саманта, — вследствие небританского воспитания мисс Стрит всегда была несколько прямолинейной, — это было действительно интересно.
— Спасибо за комплимент, Делла. Дамы, как насчет собраться здесь же ровно через неделю? Возможно, нам удастся с пользой провести время? И да, обещаю — в следующий раз я поищу кофе. Я не умею его заваривать, но… — скромность, по крайней мере, в разговоре, всегда являлась неотъемлемой чертой истинной леди, тем более пожилой.
— Ах, оставьте, Саманта. Мы, — мисс Стрит не была чужда самоиронии, качества, которое также весьма приветствовалось, — тоже не умеем его варить, причем до такой степени, что попытка выпить кофе где-нибудь в Турции вызывает у нас столь же странные чувства, что и попытка подумать о хулиганстве мистера Поттера. То есть мы понимаем, что это кофе, черт возьми, да это все знают, но все наше существо протестует против этого. Так что подойдет любая бурда хоть сколько-нибудь коричневого цвета.
— Не клевещите на себя, Делла. Я пробовала Ваш кофе на прошлой благотворительной ярмарке, и он был вполне неплох, насколько я могу судить. Итак, ровно через неделю здесь же? — миссис Кейн с трудом встала и взялась за чайник, давая понять, что несмотря на крайне интересную беседу и полученное в процессе оной удовольствие, сегодняшнее заседание Клуба объявляется закрытым.
Когда миссис Бересфорд и мисс Стрит попрощались и вышли, миссис Кейн убрала сервиз и, прежде чем уйти в комнаты и закрыть дверь, негромко произнесла в пространство:
— Мистер Поттер, когда будете выбираться обратно через щель в живой изгороди, постарайтесь не сломать гиацинты. Впрочем, когда будете пробираться сюда вновь — тоже.
Ответное шуршание было утвердительным.
* * *
Разумеется, мистер Гарри Поттер и не думал ломать гиацинты. Просто когда ты сначала прыгаешь через не такую уж и низкую оградку, а затем резко прячешься в кусты заросшего садика дома Аткинсов, причем делаешь это до того, как погоня тоже переберется через заборчик, это, как правило, вызывает небольшую дрожь в конечностях. Так что, пробираясь через незаметный лаз в изгороди дома миссис Кейн, очень трудно ничего случайно не зацепить.
Возможно, не нервничай Гарри столь сильно, он был бы аккуратнее, но веселая и захватывающая игра «Поймай Гарри» была веселой только для команды преследователей. А вот для команды убегающих, состоящей из одного-единственного Гарри, она была в основном захватывающей.
Этим летом Гарри должно было исполниться десять лет, и почти девять из них он жил в доме своих родственников: тети Петуньи Дурсль, ее мужа Вернона Дурсля и их сына Дадли Дурсля. И жизнь его вряд ли можно было назвать счастливой.
Разумеется, любой ребенок, чьи родители погибли в автокатастрофе (по крайней мере, так говорила Гарри о его папе и маме тетя Петунья) будет не очень счастливым только из-за этого. Папа есть папа, а мама есть мама, и заменить их не могут никакие сколь угодно близкие родственники, даже если они очень стараются. А уж если эти самые родственники и не стараются заменить родителей…
Дурсли не старались.
Во-первых, Гарри жил в чулане. В маленьком темном чулане под лестницей. И не потому, что в доме не хватало места: его кузен Дадли занимал сразу две спальни на втором этаже. Впрочем, Гарри не считал это чем-то необычным или неправильным: и учительница, и социальные работники (Гарри как-то видел одного, точнее, одну леди пасторского вида), и полицейские сначала удивлялись такому и даже возмущались, грозя принять какие-то меры, но затем очень быстро забывали об этом, и никаких мер, разумеется, не принимали. То есть, это было не очень хорошо, но вполне объяснимо: в конце концов, Дадли был родным сыном Дурслей, а Гарри нет. Поэтому Гарри не жаловался, это же было нормально.
Во-вторых, Гарри иногда не кормили. То есть не всегда не кормили, а только если он в чем-нибудь провинился. Провинялся Гарри часто: в конце концов, он не родной сын тети Петуньи и должен отрабатывать деньги, которые по доброте душевной тратят на него Дурсли. И он должен быть им благодарен и доказывать свою благодарность делом: работать в саду, мыть полы и посуду, помогать на кухне. А если он помогал плохо, вполне закономерно, что тетя оставляла его без ужина. И поскольку учителя и соседи, узнав об этом, тоже, предварительно повозмущавшись, все забывали — это тоже было правильным. Разумеется, Дадли в еде никто не ограничивал, и это тоже было нормально.
В-третьих, Гарри всегда ходил в старой одежде кузена. И это тоже было обычным делом: и учителя в школе, и соседи по городку иногда спрашивали у мальчика, неужели дядя и тетя не могут купить ему одежду по росту, и некоторые даже задавали этот вопрос не один раз. Но потом тоже забывали об этом. Тем более, что вещей у Дадли было много, рос он быстро, особенно в ширину, и в результате кузен не успевал износить их до дыр, так что одежда мальчика была пусть и на несколько размеров больше, чем нужно, но вполне еще добротной, можно сказать — нормальной.
В-четвертых… Впрочем, Гарри легко мог бы перечислить и «в-пятых», и «в-шестых» и далее, но не видел в этом особого смысла. Но если все вокруг считают все эти «во-» и «в-» нормальным… Да, все это было нормальным.
Ненормальным был он сам. Гарри узнал об этом очень рано, дядя и тетя называли его этим словом, сколько он помнил себя. Временами