Она смотрела на меня с сожалением, даже с легким разочарованием, как смотрят на хороший, исправный механизм, который вдруг начал выдавать брак. Молодой, неженатый офицер. Пришел с войны без видимых дефектов — руки целы, ноги целы, в глазах нет того самого «безумного блеска», о котором пишут в романах. Чего еще надо? И вдруг — учитель пения. Это не укладывалось в её картину мира. Учитель истории — это понятно. Это трамплин. Директор школы, инспектор РОНО… карьера. Но учитель пения? В Зуброве учитель пения был существом жалким, вечно пьяным, вечно ноющим о неоцененном таланте и вечно перебивающимся с хлеба на квас. Несерьезные это люди. Пустоцветы.
Может, у этого лейтенанта что-то с головой, читал я в ее зеленых, слишком проницательных глазах. В них мелькали тени сомнений: не контужен ли? Не спятил ли от всего пережитого?
И она была права. Ох, как она была права! Только причина была не в контузии, хотя контузия тоже имела место быть. Причина была в тишине. После грома орудий, после воя «катюш» и стонов раненых моя душа жаждала тишины. Но не мертвой, гробовой тишины, а тишины, наполненной звуком. Чистым, простым, детским звуком. Звуком, который не предвещает боли. Чтобы слышать не разрывы, а гаммы. Не команды, а песни. Это была не слабость. Это была стратегия отступления на заранее подготовленные позиции, где противник — дисгармония — был хоть как-то понятен.
— Но… простите, забыла ваше имя, — солгала она, опустив глаза на бумагу. Голос ее стал мягче, почти бархат. Хищница, меняющая тактику.
Она не забыла. Перед ней лежало направление. Она просто выигрывала время, чтобы перегруппироваться.
— Павел, — сказал я. — Павел Мефодьевич Соболев.
— А… — в ее голосе прозвучала нотка, которую я не мог сразу опознать. Интерес? Уважение? — А Петр Мефодьевич — не ваш ли родственник?
— Это мой старший брат, — ответил я.
И вот оно — магия имени. Мои акции, которые только что падали ниже плинтуса, резко пошли вверх, будто их подхватила невидимая рука биржи. Петька. Петр Мефодьевич Соболев. Доцент, а скоро, поговаривали, и профессор Чернозёмского пединститута. Светило. Человек с весом, чьи статьи печатают даже в столичных журналах. Большая фигура в маленьком учительском мирке. Его тень, длинная и солидная, накрыла меня, сидящего на скрипучем стуле, и этот стул вдруг показался чуть устойчивее.
— Понятно… — протянула Клава, и ее пальцы принялись разглаживать Бумагу. — Но дело в том, что, к примеру, в нашей Второй Школе… я ведь тоже училась во Второй Школе…
— Как же, как же, помню, — сказал я, и на миг всплыл образ: юркая, остренькая мордочка с двумя жесткими косицами-проволочками, мелькавшая в младших классах. — Вас тогда Лисичкой прозвали. Я был в десятом, а вы, кажется, в пятом.
Клава покраснела. Не так, как краснеют обычные девушки — легким румянцем. Нет. Рыжие краснеют, как сигнальная ракета: ярко, мгновенно и до самых корней волос. Ее лицо, шея, даже, мне показалось, кисти рук залились густым, сочным алым цветом. Это было прекрасно и неловко одновременно. Маска бюрократа дала трещину, и на миг передо мной сидела не Клавдия Сергеевна, важный человек в РОНО, а просто Клава-Лисичка, пойманная на слове.
В этом внезапном румянце была капля истины, пролившаяся на стол между нами. И я понял, что игра только начинается. А в Зуброве, этом городе пыли и сплетен, любая игра рано или поздно превращается в жизнь. Или наоборот.
Дымок от моей папиросы продолжал смешивался с пылью, висевшей в луче света, образуя призрачный, вращающийся столп. Казалось, в нём крутятся не частички праха, а осколки прошлого. Она задала вопрос, и теперь нужно было выкладывать карты на стол. Не все, конечно. Только те, что с краю.
— После школы меня призвали в армию, осенью сорокового, — сказал я, глядя не на нее, а на этот вращающийся столп. — Сначала учебка, рядом, под Воронежем, потом война и фронт, закончилось всё в Праге. А вы, Клавдия Сергеевна… Куда путь держали?
Она поправила воротничок блузки, простой, из дешевого сатина. Движение было нервным, выдавшим ее возраст куда больше, чем лицо.
— После седьмого я поступила в педучилище. Наше, Зубровское. Там давали стипендию, и вообще… — она замолчала, не желая, видимо, пускаться в объяснения. «И вообще» могло означать что угодно: дома есть нечего, отца нет, мать болеет. Стандартный набор для города, который война обобрала до нитки, но который держится на упрямстве женщин и стариков.
— А теперь работаете в РОНО, — констатировал я, возвращая взгляд к ней. Это была не похвала, не вопрос. Констатация факта, как констатируют: «светит солнце», «завезли папиросы».
— Да. Здесь многие уволились… — она сделала паузу, подбирая слова, которые бы не выдали ее с головой. — Уехали, нашли другую работу.
— И вы, как комсомолка, подставили плечо. Понимаю.
Я в самом деле понимал. Понимал куда больше, чем она могла предположить. В воздухе, еще не отравленном официальными постановлениями, уже витал запах грозы. Не той, что освежает, а той, что выжигает. Борьба с космополитами, безродными и прочими «измами» еще не набрала мощи, она даже не была объявлена во всеуслышание. Но в коридорах подобных контор, в интонациях проверяющих, в осторожной оглядке прежде болтливых сослуживцев зоркий глаз — а у меня глаз был наметан на опасность — уже видел первые снежинки. Пока редкие, не долетающие до земли, тающие в полете. Но метеорологическая картина складывалась недобрая. Через год ужо запуржит, да так, что белого света не видно будет. И девушка за столом, рыжая Лисичка, инстинктивно чувствовала это. Ее место в РОНО было не карьерой. Это была траншея, окоп, где отсиживались, пока над головой свищет нечто непонятное, но смертельно опасное.
— Возвращаясь к делу, — сказала Клава, и голос ее вновь обрел официальную, сухую твердость. Она отодвинула в сторону призраков будущего и взялась за анализ настоящего. — Во Второй школе классы А и Б, таким образом, с первого по четвертый — всего восемь классов. Улавливаете?
— Вы продолжайте, продолжайте, — кивнул я, делая вид, что весь внимание. — Я, если чего-то не пойму, переспрошу. В армии учили: уточнение предотвращает потерю техники. И людей.
Она проигнорировала военную аналогию.
— Уроки пения в каждом классе по программе — раз в неделю. Получается, ваша недельная нагрузка составит восемь часов.
—