— Температур? — Адмирал нахмурился, его кустистые брови сошлись на переносице. — И чем же вы, мадам, измеряете эту вашу температуру в печи? Пальцем?
— Термометром, милорд, — ответила я ледяным тоном, давая понять, что сарказм здесь неуместен. — Инструмент навигационный, и, полагаю, на флоте известный.
Я выдержала паузу и добила:
— Шкала Фаренгейта, разумеется. Капуста требует ровно сто сорок градусов в течение двадцати часов. Морковь — той же температуры, но уже тридцати часов. А мясо… мясо требует особой подготовки, иначе вы получите камень. Мюллер называл это «бланшированием» — кратковременный ожог кипятком перед сушкой.
— Зачем? — спросил он коротко. — Лишняя трата дров и воды. Почему не сушить сразу?
— Потому что сушёное сырое мясо превращается в камень, милорд, — ответила я, слегка понизив голос, чтобы не привлекать лишнего внимания зевак. — Ваши люди переломают о него последние зубы, а в котле оно останется жестким, как подошва сапога. Бланширование размягчает волокна. Такое мясо, брошенное в кипяток, через полчаса набухает и становится нежным, точно его забили вчера.
Интендант недоверчиво хмыкнул, но Адмирал дёрнул щекой. Он слишком хорошо знал, что такое грызть «каменную» солонину.
— К тому же, — продолжила я, добивая их аргументами, — кипяток смывает лишний жир. Жир — это враг хранения, именно он начинает горчить первым. Уберите жир, и мясо пролежит в трюме год, не изменив вкуса.
— Год… — эхом повторил старый моряк, будто пробовал это слово на вкус.
После чего смерил меня тяжёлым, цепким взглядом, в котором исчезла светская снисходительность. Теперь он смотрел на меня так, как смотрят на неожиданно найденное оружие: опасно, странно, но в бою может пригодиться. Он не поверил мне безоговорочно — старый волк был слишком опытен, — но он принял меня всерьез.
Молодой с сигарой забыл стряхнуть пепел. Усмешка сползла с его лица, сменившись выражением растерянного любопытства. Он разглядывал меня так, словно привычная мебель в гостиной вдруг заговорила на латыни.
Я сделала безупречный реверанс, ровно настолько глубокий, насколько требовал этикет, и ни дюймом ниже.
— Приятного вечера, джентльмены.
Развернувшись, я заставила себя отойти к буфету медленным, плавным шагом, хотя инстинкты вопили: «Беги!». Спина оставалась прямой, как струна, но колени предательски дрожали.
Оказавшись в относительной тени у стола, я вцепилась в бокал с шампанским как в спасательный круг. Глоток, ещё один, пузырьки ударили в голову, немного притупляя звон в ушах.
«Консервацию в жести я придержу», — пронеслось в голове. Это был мой туз в рукаве, рассказать им сейчас про герметичные банки и меня поднимут на смех или украдут идею. Нет, пусть сначала переварят сушёное мясо. У меня ещё будет время взорвать этот чопорный мирок…
Вдруг рядом со мной раздался шелест шёлка, я обернулась.
Передо мной стояла дама лет пятидесяти. Её платье сложного лилового оттенка стоило целое состояние, а в высокой прическе покачивались страусиные перья. Но главным было лицо — умное, с сеткой морщинок у смешливых глаз и властным изгибом губ.
— Леди Сандерс, если не ошибаюсь? — её голос звучал мягко, но в нём звенела сталь привычки повелевать.
— Да, мэм.
— Графиня Уэстморленд, — представилась она просто, зная, что титул говорит сам за себя.
Я присела в реверансе, склонив голову.
— Честь для меня, миледи.
— Признаться, я невольно подслушала вашу баталию с адмиралом Греем, — продолжила она, и её веер лениво коснулся плеча. — Вы с удивительной страстью рассуждали о… сушёной говядине. Скажите, этот ваш таинственный немец, герр Мюллер… в его бумагах речь шла только о грубой солдатской пайке? Или там найдется что-то для более… утончённого вкуса?
Вопрос был задан светским тоном, но глаза графини смотрели цепко. Она искала выгоду. Не для флота, для своего стола.
Я улыбнулась уголками губ.
— Наука беспристрастна, миледи. Ей всё равно, чей голод утолять — матроса или герцога. Принципы одни и те же: сохранить, скажем… персики в сиропе так, чтобы подать их к столу в феврале, будто их только что сорвали с ветки.
Брови леди Уэстморленд взлетели вверх. Персики зимой — это был символ немыслимой роскоши.
— Персики в феврале? — переспросила она, и веер в её руке замер. — Звучит почти как колдовство или как очень дорогой эксперимент.
— Скорее как наука, приправленная терпением, — парировала я уклончиво. — Но есть нюансы, которые я ещё уточняю. Возможно, когда я закончу опыты, мне будет чем вас удивить.
Она помолчала, разглядывая меня с новым интересом.
— Интригующе… — Графиня чуть наклонилась ко мне, понизив голос до доверительного шепота. — Вы непременно должны заглянуть ко мне на чай, леди Сандерс. Я питаю слабость к женщинам, чьи интересы простираются дальше вышивки и чужих альковных тайн.
— Буду рада, миледи, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ликовало.
Леди Уэстморленд наградила меня лёгкой улыбкой, кивнула и поплыла к группе дам у камина. Я проводила её взглядом, медленно, осторожно выдыхая воздух, который, казалось, застрял в лёгких.
Приглашение на чай от графини Уэстморленд. Это была не просто светская любезность. Это была виза. Входной билет в высшее общество, который только что проштамповали у меня на глазах.
Я сделала крошечный глоток, чтобы смочить пересохшее горло, и позволила взгляду скользнуть по залу и замерла.
Чуть поодаль, у колонны, обвитой гирляндами, стояла женщина. Высокая, статная, в платье из серебристого шёлка, которое сияло в свете свечей, как рыбья чешуя. Тёмные волосы уложены в сложную, скульптурную причёску, на шее нить крупного, идеального жемчуга. Её лицо было спокойным и непроницаемым, как дорогая фарфоровая маска. Она ни с кем не разговаривала. Она просто присутствовала, и этого было достаточно, чтобы вокруг неё образовалась почтительная пустота.
Наши взгляды встретились. Она смотрела на меня долго: секунду, две, три. В её глазах не было ни тепла, ни холода, только взвешивание, а потом она медленно, едва заметно наклонила голову.
Один кивок, без улыбки, без жестов, но у меня перехватило дыхание.
Я узнала её. Бентли описал мне её ещё три дня назад, когда готовил к этому приёму, настраивая меня, как сложный музыкальный инструмент перед концертом.
«В зале будет Эмилия Стюарт, леди Каслри, — говорил он тогда. — Вы узнаете её сразу. Она будет единственной женщиной, которая не пытается никому понравиться. Если вы ей приглянетесь — считайте, что двери