— Только если ты и правда ощущаешь вину, а не просто просчитал, что сказать это будет тебе выгодно.
— Эммм… а разве комбинированный вариант невозможен? — озадаченно поскреб я подбородок, силясь скрыть, как же это нелегко — говорить с ней … по-настоящему. Аж в кишках скручивает все с непривычки и от дискомфорта, а ещё … страха? Это страх? Я боюсь?
— В каком смысле?
— Я обдумал, попробовал увидеть ситуацию с твоей стороны и понял, что все, а особенно мое поведение, выглядело тем ещё паскудством и посчитал необходимым признать это. Но это не отменяет того факта, что я надеюсь на выгоду в виде твоего возвращения ко мне.
Лиля уставилась на меня со смесью удивления и непонимания, как будто я вдруг резко перешёл на тарабарский язык и она силилась перевести сказанное на русский.
— Возвращения? На каких условиях? Если ты думаешь, что сумеешь меня все же убедить избавиться…
— Лиль, да я уже забил пытаться тебя в чем-то убеждать! Хочешь ребенка — пусть будет! Главное возвращайся и больше не бегай от меня.
— Вот так просто? — что-то совсем уж безрадостно усмехнулась она. — Пусть будет?
— А что сложного? К врачам тебя самым крутым буду возить, все что надо: кроватки, пеленки, коляски-хренаски покупай какие хочешь, дизайнера лучшего найдем, детскую пусть делает какую хочешь, нянек хоть десяток подберем. Опять же школу потом самую лучшую, а потом учиться куда-нибудь в Англию отправим. Все будет у твоего ребенка.
— Круто. — Лилька отвернулась от меня и пошла к окну, уставившись во двор. — Будет у моего ребенка все. Все что можно купить за деньги. Надо брать, да, Матвей?
Как то это прозвучало… Хреново.
— Само собой надо.
— И все это при условии, что я стану жить с тобой? Просто хотелось бы сразу уточнить все моменты этой нашей новой договоренности. Или соглашения?
— Какое, на хрен, соглашение, Лиль?! Что не так?
— А что так, Волков? У моего ребенка будет все, что купить можно. У МОЕГО? А отец настоящий у него будет? Или только спонсор, живущий рядом? А мне что положено в этом твоем будущем?
— Я дом покупаю по соседству на твое имя, для всей вашей семьи. Чего-то хочешь — просто озвучь.
— Дом по соседству? Если что, я всегда под рукой? — Лиля хлопнула ладонями по подоконнику и развернулась. — Озвучить тебе чего я хочу, Волков? Хочу, чтобы любил ты меня! Любил, а не покупал и не присваивал, как имущество. Чувствовал то же, что и я. Сможешь? Хочу, чтобы ребенок был для тебя НАШИМ, а не только моим. Знаешь, где такое продают? На такое денег твоих хватит?
“Любил. Чувствовал то же, что и я”. Она меня…
— А как любят, Лиль? — не выдержав, взорвался я. — На колени падают и гребаные следы на песке целуют? Стишки сочиняют, на гитаре под окном бренчат? Сутками напролет в любви этой и верности клянутся? Вены вскрывают, с крыш прыгают, доказывая? Так, да, Лиль? А то, что я тебя с того момент, как увидел больше отпустить от себя не могу — это что? Понятия не имею почему, но не могу и все, поперек горла мне это! А то, что мне дом собственный без тебя сраным склепом теперь кажется — это что? А то, что меня штырит от тебя, как пацана малолетку, только гляну-трону-запаха хапну и себя не помню, проще сдохнуть, чем остановится и не трахнуть — это, бля, что, Лиль?! Буйное, мать его, помешательство? Ты стоишь сейчас в пяти шагах, а меня от этого изнутри как кислотой жрет и аж в мышцах судороги, как хочу подойти и всю измять… Это что, Лиля? Если умная такая, то скажи мне, как это зовётся, а то я, знаешь ли, не в курсах что-то, со мной такое впервые!
— Матвей! — только сейчас я увидел, что щеки Лильки блестят от слез, которые капают на свитер. — Почему же все так у нас…
Она только руки протянула и шагу не успела сделать, а я сорвался с места, сгреб, вжал в себя, мордой в волосы уткнулся, замычав от такого бешеного облегчения, что оно жуткой болью в первый момент почудилось. Это как намертво руку отлежать, потом через зубовный скрежет и муть перед глазами перетерпеть возвращение чувствительности. Только у меня, походу, не было этой руки. До Лильки не было. Так что, начать ее чувствовать адски, почти нестерпимо больно. Но жить дальше без этого — не вариант. Долбаный какой-то мазохизм с этой чертовой любовью получается.
— Почему что, Лиль? Тш-ш-ш, кончай плакать, нервы это. Вредно. — я ее успокаивал, а с самим такое творилось — словами не описать. От накатываюшего все сильнее облегчения в ногах слабину словил и просто опустился на пол, увлекая Лильку за собой. Опёрся спиной о стену и усадил ее верхом, принявшись целовать мокрые щеки и лоб. Сердце барабанило так, что ребра только чудом изнутри не проломились.
— Больно так почему?
— Ну, Лиль, что поделать… Наш такой вариант походу. У кого-то конфеты-букеты-романтика в начале, а у нас жесть всякая. Зато ты меня с самой говенной стороны повидала и все равно… Теперь другая сторона осталась. Она получше, клянусь.
— Матвей… ну как же нам быть… — пробормотала Лиля сквозь всхлипы. — Мы же … ну разные ведь совсем …
— А на кой нам одинаковыми быть, Лиль? Это же со скуки сдохнуть можно, когда одинаковые, во всем согласные. Ни поспорить, ни поцапаться душевно, не помириться потом так, чтобы утром с кровати не встать. Тоска, а не совместная жизнь.
— Ты ребенка не хочешь. Матвей, я не представляю себе, как мы сможем жить вместе, а ты любить его не будешь. Лучше и не видеть вовсе отца, чем жить бок о бок и быть ему не нужным. Я знаю о чем говорю.
— Так, минуточку, Лиль! — чуть отстранил я ее и заглянул в глаза. — Вот давай по честному: как я могу знать буду я его любить или нет? Мы с ним так-то не знакомы ещё, он вообще пока какой-то головастик. С