Она осталась с «Древом» наедине.
«Спящие почки». Мой «подарок вечности». Я заложил в конструкцию точную демографию Романовых, желая поиграть в пророка. Я знал историю: у Николая будет четверо детей, у Константина — ни одного законного наследника. Для меня это исторический факт. Для нее — будущее ее детей.
Я забыл, что имею дело с женщиной, которая уже похоронила мужа и двух дочерей. И для которой любой намек на судьбу потомства — это оголенный нерв.
Нарышкин остановился перед высокими дверями из красного дерева. Его рука в белой перчатке заметно дрожала, когда он брался за бронзовую ручку.
— Прошу, — выдохнул он, распахивая створку, но сам остался в коридоре, словно боялся ступить на зараженную землю.
Я шагнул внутрь. Дверь за спиной щелкнула замком, отрезая звуки.
Гостиная тонула в полумраке. Тяжелые портьеры задернуты, люстры мертвы. Огромное пространство, облицованное зеленым камнем, давило. Горела толстая восковая свеча, стоящая прямо на столешнице письменного стола в центре комнаты.
В круге этого неверного, колеблющегося света стояло мое творение. Золото веток тускло поблескивало, рубины бутонов казались каплями запекшейся крови.
Мария Федоровна стояла ко мне спиной.
Она опиралась руками о стол, склонившись над «Древом» так низко, словно хотела услышать его дыхание.
Она смотрела не на портреты сыновей, смотрела на ветки.
Я сделал шаг вперед, и паркет предательски скрипнул. Императрица очень медленно повернула голову.
Свеча освещала ее лицо снизу вверх, превращая благородные черты в зловещую маску. Тени залегли в глазницах глубокими провалами. Но даже в этой темноте я увидел ее взгляд.
В ее глазах стыла ледяная пустота человека, который заглянул в Бездну, и Бездна посмотрела на него в ответ.
Ее палец лежал на густой, усыпанной четырьмя закрытыми бутонами ветке великого князя Николая.
— Четыре, — произнесла она. Голос был лишенным интонаций. — Почему у Николая четыре?
Глава 3
В гостиной отчетливо слышалось прерывистое дыхание Марии Федоровны. От погасшей свечи тянулся едкий дымный шлейф, сплетаясь с ароматом тяжелых духов в удушливый запах. Паркет под ногами стал зыбким. Ситуация дрянная: каждое слово теперь весило больше, чем «Орлов» в императорском скипетре. Обвинение в чернокнижии или шпионаже — это далеко не светская сплетня, которую можно стереть, как пятно с манжеты.
Молчание затягивалось. Признаться в знании будущего? Прямая дорога в сумасшедший дом. Списать на случайность? Мария Федоровна слишком умна, чтобы купить такую дешевку. В ее взгляде читался страх — я бы даже сказал, ужас за династию, делающий любую мать опаснее гадюки.
— Ваше Величество, — начал я, старался говорить спокойно, хотя нервишки пошаливали. — Я мог бы сослаться на прихоть художника. На поиск симметрии, где холодное серебро требует баланса. Камни ведь, как люди: один плодовит и многогранен, словно бриллиант чистой воды, другой — ярок, но одинок, как рубин.
Я сделал многозначительную паузу.
— Однако я хочу быть с вами честным…
Договорить мне не дали.
Двустворчатые двери содрогнулись и разлетелись в стороны с грохотом, будто в них всадили пушечное ядро. Вместе с полосой слепящего коридорного света и гулом далекого бала в проем ворвался ураган. Рыжий, взлохмаченный, с бешеными глазами навыкате и курносым носом, придававшим ему сходство с разъяренным мопсом.
Великий князь Константин Павлович. Цесаревич.
Выглядел Наследник так, будто дезертировал с поля боя прямиком за карточный стол, где провел трое суток без сна. Мундир Уланского полка расхристан, обнажая рубашку, шейный платок сбился в бесформенный ком, а сапоги несли на себе грязь с улицы прямо на дворцовый паркет. Амбре от него исходило соответствующее: гремучая смесь конюшни, табака, перегара и морозной свежести.
От фигуры Цесаревича исходила дикая энергия, заполнявшая собой все пространство. Живая копия покойного Павла I, только с выкрученными на максимум настройками безумия. По крайней мере именно таким я его себе и представлял.
— Матушка! — рявкнул он, игнорируя поклон. Хриплый бас отрикошетил от малахитовых стен. — Что за тайны в потемках? Свечей казна не выдала? Или заговор плетете против любимого сына?
Императрица мгновенно преобразилась. Гнев испарился. Она боялась сына. Боялась его непредсказуемости, вспышек ярости, граничащих с помешательством.
Тем не менее, она сделала один-единственный быстрый шаг, инстинктивный — в сторону, закрывая собой столик с «Древом Жизни».
Маневр понятен. Заметь Константин с его болезненным самолюбием свою «пустую» ветку — скандал затмит сияние любых бриллиантов. А значит и бал превратиться в балаган. В тонких аллегориях этот солдафон разбираться не станет, углядев в гладком металле намек на свою мужскую несостоятельность. И тогда полетят головы — моя в первую очередь.
— Константин, — произнесла она достаточно прохладно. — Ты, как всегда, врываешься без доклада. Разве этому учили тебя гувернеры?
Щелчок пальцами — и из теней, словно призраки, материализовались лакеи.
— Унесите это, — бросила она через плечо, указывая на «Древо». — В мою опочивальню. И поставьте у изголовья.
Слуги подхватили мое творение и бесшумно растворились в боковой двери. Улика исчезла. Разговор отложен. Я незаметно выдохнул.
Константин проводил лакеев мутным, слегка расфокусированным взглядом, но задерживаться на вещах не стал. Его интересовали живые мишени. Грохоча шпорами, он направился вглубь комнаты и уставился на меня.
Глаза Цесаревича округлились. На подвижном, как у плохого актера, лице удивление уступило место ухмылке.
— Ба! — гаркнул он, подходя вплотную и бесцеремонно оглядывая меня, словно кобылу на ярмарке. — Кого я вижу! Мастер Саламандра!
Он хохотнул — звук вышел похожим на отрывистый собачий лай.
— Матушка, ты решила монополизировать все таланты Империи? Держишь его в темной в темнице?
Тяжелая ладонь хлопнула меня по плечу так, что я едва не выронил трость.
— Мое почтение, Ваше Императорское Высочество, — я согнулся в глубоком поклоне.
— Полноте хребет ломать, мастер! — отмахнулся он. — Наслышан о вас, наслышан. Говорят, вы там такое устроили — дамы в обморок штабелями падали, кавалеры нюхательную соль горстями жрали! Жаль, опоздал. Служба-с. Уланы мои — не люди, а звери, только отвернись — разнесут казармы по кирпичику. Приходится лично посты проверять.
Его рубленая и сбивчивая речь пестрела словами, которые в присутствии императрицы звучали как скрежет гвоздя по стеклу. Правда в этой грубости сквозила подкупающая прямота. Он был таким — неотесанным, резким, настоящим.
— А вы, я погляжу, не из робкого десятка, — он прищурился, шумно втягивая ноздрями воздух прямо перед моим лицом. — Стоите перед Императрицей, колени не трясутся, язык не проглотили. Хвалю. Люблю людей