— Командовал я пробивным куренем, по-вашему — ударным батальоном. И вот прибыл новый командующий Павло Онацкий-«Ветер». В первый же день он собрал всех куренных и сказал, что с поляками немцы покончили, теперь с божьей помощью мы должны очистить галицийскую землю от всех, кого кликали и кто сам пришел. «Москалей, — говорит, — гнать надо». Он умел добре вязать слова, песья кровь! К рождеству вернулся из русской армии мой старший брат Стефко. Ушел он с вами в сорок первом. Вернулся без руки, дослужился до офицера. Эх, какой это был человек! Я к нему с детства, как к отцу, сердцем присох. Верного ума человек был. Стали мне передавать, что Стефан народ против нас поднимает, отговаривает односельчан продукты и фураж поставлять нам. Не верил я. Однажды вызвал меня «Ветер» и говорит: «Ты храбрый и заслуженный у нас человек, а брат твой ведет себя негоже. Сходи к нему, поговори. Скажи, что самое время нам теперь вместе быть, а он в чужую бричку запрягся и тянет. Как бы не надорвался». Я и пошел с этим поручением к Стефану. Не гадал я тогда, что любимый брат мог думать не так, как я. Встретились мы как братья, а расстались врагами. И всего на прощанье сказал он мне: «дурак». Ушел я от него смутный. Брат остался дома, а я, как волк, — в лес. Всю дорогу иду и думаю, кто же не в тот голос поет, я или Стефко.
И опять Когут недоверчиво вскинул глаза на Карпенко: верит тот ему или нет.
— Я, гражданин подполковник, не к попу пришел, а к вам. Так что руки не прячу: кровь есть, присохла — и так, что сразу не отмоешь. Но говорю, как на духу. В марте сорок пятого года на благовещенье послал меня «Ветер» еще раз к Стефану, чтобы предупредил брата: он весь район против нас поднял. Стефко выслушал меня и выгнал. Через неделю ушел я со своим куренем за сто верст, а когда вернулся, мне на ухо и шепнули, что по наказу «Ветра» брат мой Стефко убит. Пробили ему грудь в двух местах проволокой, а на спине узлом ее закрутили и привезли еще живого в схрон. Пытал его сам кат «Ветер». То, прошу вас, брехня, что в войне брат брата не знает. Взял я автомат и к «Ветру», а его нет. Ушел с главной группой к границе. Ушел, песья кровь, за день до того, как я вернулся. Искал я его месяц. Добрую смерть ему за это время придумал. Осталось от моего куреня шесть боевиков. Немытые и голодные, мы облазили все черные углы Вороньего леса, а «Ветра» не нашли. Так я еще пожил в лесах полгода. Трое моих товарищей ушли к Советам с повинной, двое попрощались и до чешского кордону пошли, а один помер от чахотки: не выдержал волчьей жизни. Так я остался один. Достал документы на имя Шпака и переехал сюда. Женился. Долго жил надеждой встретить «Ветра». Ночами все просил бога, чтобы приснился мне этот кат: боялся, что забуду его собачью морду. Убил бы я его. И вот вчера встретил.
— Почему же не убили?
— Это вышло б только за брата. А теперь я хочу за всех! И за ваших и за наших. Не все при старой бороде старый разум. — Когут выпрямился и спокойно встретил внимательный взгляд Карпенко. — Вот и пришел к вам, гражданин подполковник.
— А почему не раньше?
Когут не ответил. Что говорить о давних думах? Зачем знать этому молодому подполковнику, что у него, Любомира Когута, растет сын Стефан, а фамилию носит чужую — Шпак. Зачем знать кому-то, что на Доске почета в ремконторе висит портрет хорошего маляра Любомира Когута, а подпись под портретом — Шпак. Поймет ли этот подполковник, что значит жить и бояться своей фамилии. Поймет ли он, наконец, каким трудным путем пришел Когут с повинной.
Достав из сейфа черный конверт, в котором обычно хранят фотобумагу, Игорь вынул оттуда десятка полтора фотографий, разложил их на столе веером и предложил Когуту:
— Посмотрите-ка внимательно, может встретите здесь своего «приятеля».
Красными потрескавшимися пальцами маляр начал перебирать фотографии.
— Вот он, — широкой ладонью Когут накрыл один из фотоснимков.
— Да, это он, — подтвердил Карпенко и глянул куда-то поверх головы Когута.
Маляр просидел у Карпенко еще час. Стенографистка уже ушла. Игорь записывал в блокнот ответы на последние вопросы.
Наконец, он встал и обратился к Когуту:
— Вот, что… — Карпенко помедлил, — товарищ Когут. Как жить дальше, вы, очевидно, уже решили. Вам нужно получить паспорт на свою фамилию. Будут некоторые формальные зацепки. Но я вам помогу.
Когут сидел. Голова его опустилась. Карпенко увидел на его тугой мускулистой шее маленькие капли пота. Во всей позе маляра ощущалась расслабленность и покой.
Они просидели еще минут пятнадцать. Карпенко установил подробности встречи Когута с «Ветрам». То, что маляр не бросился преследовать бывшего генерал-хорунжего, отчасти было неплохо: тот мог обнаружить преследование и принять какие-то меры. Но не было никакой уверенности в том, что пребывание «Ветра» в Вышгороде продлилось еще хотя бы на час после того, как он был замечен маляром. И все же Игорь и Когут предусмотрительно обсудили действия маляра на случай, если тот опять повстречает своего давнего недруга.
Сообщение Когута ошеломило сдержанного и уравновешенного Карпенко. А может быть, маляр все-таки обознался?
В раздумье над сообщением Когута Карпенко еще долго сидел в кабинете. И вдруг понял совершенно отчетливо, что он и Лосько топтались вокруг простой до наивности мысли и не ухватились