Айя заставила меня сесть на низкую скамью и принялась за работу. Горячая вода, которую она лила из ковша, обжигала кожу, но это было блаженство. Она молча скребла мою спину, снимая слой грязи, запёкшуюся кровь и чего-то ещё.
— Харун сбежал, — хрипло сказал я, глядя на пар, клубящийся у пола. — Свалил, пока я с этой тварью возился.
— Что ты с ним сделаешь, если он вернётся?
— Убью.
Айя на мгновение остановилась, затем продолжила движения, но теперь её прикосновения стали чуть твёрже.
— Он испугался. Все боялись. Ты один не испугался. Не все могут быть такими. Но да… если увидишь — твоё право. Это твой раб. Он тебя предал. Ты имеешь право наказать. Но если он не явится… в лесу одному долго не протянуть.
— Надеюсь, мороны его нашли, — проворчал я и тут же крякнул от боли, когда она принялась оттирать плечо, на котором был здоровенный синяк.
— Муж… Вахрах — великий зверь, — сказала Айя, её голос в парной звучал приглушённо и ровно. — Хоть и одержимый злыми духами, но великий. Его душа сильная. Отец вечером говорил, что нужно провести обряд очищения для тебя и для всех, кто был рядом. Чтобы злоба зверя не перешла в наши души, не оставила в нас своё безумие.
Я фыркнул, но сделал это тихо. Херня всё это, конечно. Просто старый хрыч хочет устроить пьянку, где сам обдолбается дымом своих трав и будет вещать с видом вселенской мудрости. Но вслух сказал иначе:
— Ну, если надо… Пусть будет обряд. И праздник. Людям надо отплясать страх. А мясо вахраха я ел. Оно вкусное. Так что пусть едят.
— Они уже готовятся, — кивнула Айя, переходя к моим волосам и выливая на голову целый ковш воды. — Шкуру я велела высушить, как и полагается. Мясо вымачивают с солью и травами, часть пойдет на праздник, часть — нам домой, на хранение. Клыки и когти обработает один мастер и вернёт их тебе. Желудок отец уже забрал. Говорит, духи довольны…
Я закрыл глаза, наслаждаясь тем, как грязь и усталость постепенно отступают под её настойчивыми руками. Мысленно уже составлял список: завтра проверить, как там с разделкой, прикинуть, что можно выменять на шкуру такого размера, обдумать, что делать с зубами и когтями…
Блин, было бы прикольно сделать чучело из вахраха. Вот бы все срались, если бы чучело стояло у дома! Интересно, а с костями что будут делать⁈
Всей этой хренью голову я забивал специально. Ну не могу я трахать свою жену в присутствии этой старухи. Чёрт бы её побрал, мымру старую!
Айя молча и методично отмывала меня, и я постепенно возвращался в нормально состояние, чувствуя, как боль отступает, уступая место глубокому животному удовлетворению. Пар застилал глаза, и в его густом мареве мысли текли медленно и тяжело.
Харун… Да, он предатель. Он получил по заслугам. И моя совесть чиста. Я не испытал угрызений совести после того, как перерезал ему сухожилия. И ни о чём не жалел сейчас. Раб хотел бросить меня — своего господина, того, кто его кормил!
Собаке — собачья смерть.
Мы вернулись в дом через пару часов. Я был чист, и от меня больше не пахло аммиаком и непонятным дерьмом — только дымом и мылом. Лежанка встретила как родная. Я рухнул на неё и поманил к себе Айю.
Глава 24
Я проснулся от того, что в пузырь, заменяющий окно, бил луч света. Он резал глаза даже сквозь сомкнутые веки, заставляя морщиться. Сон отступил мгновенно, без привычной тяжести и нежелания открываться миру. Тело ныло, но это была уже знакомая фоновая боль уставших мышц, а не всепоглощающая ломота вчерашнего дня. Я полежал ещё мгновение, прислушиваясь к себе. Голова была пуста и ясна, нос чуял запах дыма из очага и… жареного мяса.
Айи рядом не было. На её месте лежала аккуратно свёрнутая овчина. Я встал, потянулся, заломив руки за спину, и услышал хруст в плечах. Выпил воды из кувшина, заботливо оставленного женой, оделся и вышел на кухню.
Лёгкий дымок из очага стелился под потолком, а Айя, стоя спиной, мешала что-то в горшке. Старика-шамана здесь не было.
Я подошёл к очагу. Жена обернулась, и на её лице мелькнуло что-то вроде облегчения.
— Ты проспал долго. Солнце уже высоко.
— И тебе доброе утро, — я от души чмокнул её в щеку, не забывая при этом пожамкать её задницу. — Отец твой где?
— Отец ушёл на рассвете, — сказала Айя, отвернувшись к очагу. — Сказал, что ему нужно уединение для подготовки. Сегодня начнём готовить площадку для обряда. Вечером всё начнётся.
Я уселся за стол и дождался, когда она поставит передо мной миску с кашей
Каша была густой, с кусочками мяса и кореньями. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Айя присела рядом, но не ела, а лишь смотрела на меня внимательным изучающим взглядом.
— Ты сегодня другой, — наконец, произнесла она тихо. — Спокойный.
— Выспался, — пожал я плечами, но она покачала головой.
Она фыркнула, но взгляд не стал менее пристальным.
— Отец говорил, что иногда после… после победы над вахрахом… люди меняются. Их душа требует очищения, потому что у древних зверей очень сильные…
«Боже, ну только ты этот бред не начинай, — я нахмурился и демонстративно надул щеки, шумно выдыхая воздух. — Хотя чего это я⁈ Тебе папа скажет: духи велели забраться на гору и спрыгнуть вниз, — ты это и сделаешь… да и вообще — пошёл-ка твой отец на все три буквы! Заколебал со своей бредятиной».
— … сильные духи, — закончила она, не обращая внимания на мою немую сценку. — И душа требует покоя…
Я глотнул кашу, давясь не столько едой, сколько потоком мыслей.
«Покой. Ага. Моя душа сейчас требует спокойно приложить этот деревянный черпак ко лбу того, кто придумал все эти обряды. Но нельзя. Жена обидится».
Внешне я лишь благоразумно крякнул и потянулся за хлебом.
Айя встала и принялась собирать со стола пустую посуду. Движения её были резковаты, угловаты: знак, что она замечает моё настроение, но говорить об этом не станет. Мы почти научились понимать друг друга без лишних слов. В избе стало тихо, лишь потрескивали дрова в очаге. Я допил последний глоток воды и поднялся.
— Интересно, —