Вернувшись домой через час, я обнаружил на столе дымящийся завтрак. Аромат лепёшек, жареного мяса и трав щекотал ноздри. На столе стояла большая глиняная миска с какой-то густой кашей. Рядом красовались румяные куски мяса, обжаренные на открытом огне. На отдельной тарелке лежали свежие овощи — некоторые я видел впервые.
Я уселся за стол и с удовольствием принялся за еду. Каша оказалась на удивление вкусной, мясо сочным и нежным, а вот к овощам придётся привыкать. Не было ничего такого, потрясающего, как, например, свежий огурец, помидор или редиска…
Взяв один из незнакомых овощей, я осторожно надкусил его. Сразу ощутил плотную текстуру, слегка хрустящую на зубах. Вкус оказался неожиданным — землистый, с легкой горчинкой. Что-то среднее между сырой свеклой и пастернаком. Второй овощ напоминал миниатюрную тыкву, но был более продолговатой формы. Мякоть оказалась сочной, чуть сладковатой, отдаленно напоминая огурец, но без его освежающей прохлады.
Айя молчаливо наблюдала за мной, не притрагиваясь к еде. Она сидела напротив, держа руки на коленях, и ее взгляд был полон какой-то странной пустоты. Ни радости, ни гнева, только отрешенность.
«А должен ли я скомандовать, мол: можешь есть? Хм… а вот сиди и жди теперь.»
Я не комментировал ее безмолвие, сосредоточившись на завтраке. Каждый кусок смаковал, но виду не подавал, что мне вкусно. Хотя это было действительно вкусно! Выражение моего лица оставалось бесстрастным.
Насытившись, я отставил от себя посудину и посмотрел на Айю.
— Поговорим?
Она ничего не ответила, продолжая сверлить меня взглядом.
— Айя, — продолжил я, уже более твердо, — я хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь. Я твой муж, и я — глава семьи. Твое неповиновение неприемлемо. Вчерашний инцидент… — она прищурилась на последнем слове, ибо я его сказал по-русски. — Вчерашняя твоя выходка перед всей деревней — это косяк. — слово «косяк» она тоже не поняла. — Если ты не прекратишь ставить меня ниже себя, будешь сопротивляться моим решениям, то последствия тебе не понравятся.
Я замолчал, давая ей возможность что-то возразить, но она продолжала молчать. Тогда я продолжил:
— У тебя есть три варианта дальнейшего развития событий, если ты продолжишь заниматься этой хернёй. И ни один из них тебя не обрадует. Первый вариант: ты сделаешь мне ребёнка, но сразу после родов я приведу в дом трёх женщин, трёх новых жён, а тебя посажу в комнату. Они станут любимыми, а ты будешь сидеть с их детьми. И не увидишь больше ни города, ни белого света. Станешь нянькой, которая убирается по дому, готовит, и смотрит за чужими отпрысками, не получая ласки и заботы от мужа. Будешь вспоминать свои вольности со слезами на глазах, жалея, что не слушала мужа.
Я наблюдал за ее реакцией. Глаз стал чуть шире, но в нём не было страха, скорее — вызов. Что ж, значит, первый вариант не слишком ее впечатлил.
— Второй вариант, — продолжил я, — гораздо хуже. Я продержу тебя не рожавшей еще несколько сезонов. А может, ещё больше! А ты сама знаешь, как это в нашей деревне. Не родившая жена — кто у нас? Неспособная? Бесплодная? Проклятая духами? Ты станешь изгоем. Подруги, с которыми ты сегодня весело щебетала, будут плевать тебе в спину. Я обещал твоему отцу не брать вторую жену, пока ты не родишь. Я сдержу слово.
На её лице появилась злость: губы плотно сжались в тонкую линию, а в глазе вспыхнула искорка ярости. Но она по-прежнему молчала, не собираясь давать мне ни малейшего повода для торжества. Я видел, как она сдерживает себя, борется с желанием выкрикнуть что-то. Скорее всего желала напомнить мне, что при таком раскладе и у меня не будет детей.
Но она держалась, и это меня немного разочаровывало. Мне хотелось увидеть ее более сообразительной и понимающей. Но передо мной сидела гордая и неприступная девица, готовая из-за собственной глупости принять любой удар, но не склонить головы. Дура она, что ли⁈
Впрочем, её горделивость до добра не доведёт, она явно это понимает по моему монологу.
— У тебя не будет никого. Я буду ходить с тобой по улице, держа гордо голову, а ты будешь прятать лицо, боясь встретить чей-то осуждающий взгляд. И если ты думаешь, что я сжалюсь, то ты ошибаешься. Потому что это ты первая решила выставить меня на посмешище. Ты посеяла ветер, Айя, а пожнешь бурю.
Я сделал паузу, чтобы дать ей время осознать мои слова. Видел, как цвет лица Айи изменился. В её взгляде промелькнула тень страха. Она поняла, что второй вариант — это не просто угроза, это реальность, которая может обрушиться на неё в любой момент. И эта реальность страшнее всего, что я перечислил раньше.
— Ну, а в третьей варианте есть Лили. Ты помнишь ее, Айя? Молодая рабыня так любезно подаренная Миросом.
— Она рабыня, — пробормотала Айя. — Какое мне дело до неё?
Хах! Ща объясню, дорогая!
— Она красивая, с нежной кожей и длинными черными волосами. Представь себе, Айя, я приведу Лили в нашу постель, ту самую, в которой мы с тобой разделили первую ночь.
Айя вскочила со стула, опрокинув его на пол. Казалось, она готова броситься на меня с кулаками. Но она сдержалась, лишь сжала кулаки до побелевших костяшек.
Понял, что попал в яблочко!
— Я буду ласкать её и слышать твои всхлипы сквозь тонкие стены, видеть твою боль в глазах, чувствовать твою ревность. Лилия будет греть мою постель и рожать мне наследников. Она станет моей основной женщиной, той, что родит мне сына раньше, чем ты. Она станет моей любимицей. А ты? А ты будешь смотреть на всё это издалека, кусая локти от бессилия. Ты будешь завидовать ей, ненавидеть ее, но ничего не сможешь сделать. Потому что ты сама выбрала этот путь, Айя.
Лили, конечно, только лишь рабыня, и никаких видов я на неё не имел… Ну, пока не имел… но эффект от упоминания этой красивой девушки оказался ошеломительным. Я видел, как жена борется с собой, как её переполняют гнев, ревность и обида. И это означало, что я задел строптивицу за живое, что я нащупал ее слабое место. Чего, собственно, и добивался этим разговором.
— Выбирай, Айя, — спокойно произнес я. — Какой вариант тебе больше по душе? Молчать, вести себя как положено примерной жене? Или плести интриги за моей спиной