— У меня к вам будет еще один вопрос.
— Да?
— Иван Александрович, я сотрудничаю с иудейскими изданиями, — начал Ватсон.
— И что? — слегка удивился я. Потом спохватился: — А у нас есть иудейские издания? Ужасно стыдно, но я о таких даже не слышал.
— Была небольшая газета «Русский еврей», журнал «Русский еврей». К сожалению, в прошлом году оба издания закрылись — нет средств для печати, остался только журнал «Восход» господина Ландау. Не слышали о таком?
С этой фамилией у меня ассоциируется только Лев Ландау, математик, лауреат Нобелевской премии. Или он физик?
— Нет, — покачал я головой. — Ни имени Ландау не слышал, ни о существовании еврейского журнала не подозревал.
— «Восход» пытается привлечь внимание общественности к евреям, — пояснил Ватсон. — Русское еврейство должно развиваться, оно должно вылезти из оков своего прошлого — местечковости, обветшалых традиций. У евреев — особенно, у ее молодежи — огромный потенциал, оно должно вливаться в ряды нашей интеллигенции. В тоже время — евреи должны получить равные права с великороссами. Вот, скажите — когда в Череповце служили, выясняли — сколько в Городской думе евреев?
Я малость опешил. Я вообще не помню, сколько человек входит в Череповецкую думу? А уж кто из них еврей, а кто нет, вообще не в курсе.
— Знаете… — наморщил я лоб, пытаясь вспомнить своих знакомых евреев. — В Череповце проживает три с небольшим тысячи человек. Если с учащимися считать, то четыре. Я там и евреев-то не видел. А, вру… — вспомнил вдруг я. — У моей младшей сестры подружка по гимназии была, Муся Яцкевич, а ее отец — бухгалтер в судоходной конторе.
Чуть было не сказал, что Рувим наши сказки переписывал, да еще и деньги за это платил. И еще — пока Манька доилась, Анечка его молоком снабжала.
— Эрнест Карлович, скажите — к чему вы задаете вопросы?
— Хочу вас спросить, чтобы вы откровенно сказали — нет ли у вас некого подспудного чувства — мол, убита девчонка-еврейка, ну и что?
— Девчонка-еврейка? — растерянно переспросил я. — А что за еврейка?
Господин Ватсон вытаращился на меня, а я мысленно выругал самого себя. Это же надо быть таким болваном. Сарра Беккер.
— Приплыли… — грустно сказал я.
— Простите, не понял?
— Это эвфемизм, — махнул я рукой. — А у меня, наверное, профессиональное выгорание. Сижу над этим делом уже два месяца, а мне как-то и в голову не пришло, что Сарра Беккер — еврейка. Я вообще не задумывался — кто она по национальности или вероисповеданию. Еврейка она, немка, русская, эскимоска. Убита юная девушка, нет, девочка, еще ребенок.
Хотел сказать, что у меня сестренка немногим старше убитой, но не стал. С чего вдруг я должен исповедоваться?
— А вообще, господин Ватсон… Вам нужна сенсация? Извольте. Напишите, что следователь Чернавский антисемит, юдофоб. Что там еще? Ах, да. Укажите, что, по его мнению, иудеи ненавидят христиан, что они ничего не умеют делать, кроме как заниматься ростовщичеством. Хватит? Если нет, добавьте что-нибудь от себя.
— Иван Александрович, если я как-то вас обидел, прошу прощения… — начал Ватсон, но я покачал головой.
— Уходите, господин Ватсон, — попросил я.
Озадаченный журналист ушел, а я закрыл глаза, мысленно посчитал от одного до десяти, потом обратно. И чего это я? Неужели меня так покоробил вопрос?
Думаю, Эрнест Карлович просто делал свою работу, пытался понять — влияет ли антисемитизм на работу следователя? А я не сумел ответить спокойно и выдержанно, как положено профессионалу.
Но самое главное не это. Сдержался бы, что-то да и ответил. Но что-то у меня в этот момент щелкнуло. Я не видел Сарру Беккер ни живой, ни мертвой, но отчего-то представил девочку, лежавшую поперек кресла, ее мертвый взгляд, и рану над правой бровью.
И взгляд этот, словно укор.
Скорее всего, я все-таки схожу с ума. Между прочем, тема для размышления. А если все сумасшедшие — это те, к кому подселился «попаданец»? Ну-ко ты, с менталитетом двадцать первого века да попасть в девятнадцатый.
Сдаться бы в психушку, но знаю я, как тут таких как я лечат — холодные ванны, холодная и мокрая рубашка. Электрошок уже используют? Не помню. У Кащенко, кажется, более гуманные методы, но как мне к нему попасть?
Тогда на фиг, сдаваться психиатрам пока не стану. Мне еще дело до конца доводить.
Глава 20
Синекура?
Я стоял перед столом окружного прокурора. Не навытяжку, когда руки по швам, а глаза пожирают физиономию начальника, но довольно-таки вольготно — руки заложил за спину, но все равно, в той самой позе, которая подчеркивает подчиненное положение следователя по отношению к прокурору.
К прокурору я вообще не собирался заходить — у меня и дома дела. На днях в Санкт-Петербург приехал Иван Андреевич Милютин с Марией Ивановной. Несмотря на уговоры, отец и дочь остановились в гостинице — дескать, не желаем стеснять, но на ужин они к нам пришли. В результате — заболтались за полночь, потому что, было о чем поговорить. И о железной дороге, и о будущем паровозостроительном заводе, и много еще о чем.
Топографы трудятся, до середины пути дошли, а Иван Андреевич уже начал завозить в Череповец щебень и песок, потому что строить решили с двух сторон — и со стороны столицы, и со стороны Череповца. Лес под шпалы тоже свой будет, сушится, даже креозот из Ярославля привезли.
Вологодское купечество тоже зашевелилось, ищут архитекторов для проекта железнодорожного моста через Шексну. Но там участок пути небольшой, сделают за полгода. Нет, какое там за полгода? За пару месяцев изладят. С мостом только возни много.
Опять встрепенулось купечество из Великого-Устюга, решившее доказать, что строить дорогу от Питера до будущей вотчины деда Мороза гораздо выгодней, нежели до какого-то Череповца. Мол — из Устюга идут торговые пути в Архангельск по Северной Двине, и по суше, в Сибирь. Не вовремя они просыпаются, ушел поезд. Нет уж, нет уж. Сделаем «чугунку» от Питера до Вологды (через Череповец!), потом проложим путь до Вятки, а там и до Перми. А где Пермь — там и Екатеринбург.
С паровозостроительным заводом пока вопрос не решен, Милютин как раз и приехал, чтобы провести переговоры с компаньонами. Кое-кто выразил интерес, но