— Так коли ты меня Жаном назвала, так и я стараюсь соответствовать, — усмехнулся я. Потом вспомнил еще одного персонажа: — Стефи, а в Новгороде, насколько помню, с тобой наш карманник был — Востротин, если не ошибаюсь? Я же его в Череповце как-то в камеру определял.
— А, Сидорка-то? — вспомнила дамочка своего прежнего кавалера. — Дурак он, Сидорка. Сто раз ему говорила — тыришь по карманам на ярмарках да в лавках, там и тырь. И не лезь туда, куда не положено лезть.
— А он?
— А он, дурачина, решил по вагонам тырить. Поезд же у нас ходит от Москвы до Питера, и обратно, так он решил, что, если в Чудове сесть, так успеет до Питера и чемоданчики потрясти, и сумки взрезать. Мол — в желтых да синих вагонах одни только богатенькие ездят, таких грех не потрясти. А в поездах-то уже майданники с опытом по ширмам да по чемоданам шарят, Сидорка супротив них сявка. Говорила ему — мол, коли хочешь в поездах шмонать, так поговори с народом, поклонись, бутылочку им поставь, а он — мол, сами с усами. Вот и допрыгался.
— Неужто порезали?
— Зачем резать? — хмыкнула Стешка. — Руки ему в дверях придавили, пальцы сломали, а на перегоне из поезда выкинули. Живой хоть, так и то, слава богу. Понятно, что работать не сможет, руки как крюки, предлагала — давай, я тебя хоть в сторожа определю, так нет, не по чину. Сидит сейчас возле святой Софии, милостыню просит.
Востротина мне не жаль, но обидчики должны быть наказаны. Но вор на своих коллег жалобу в полицию не понесет.
Кофе выпито, пора и честь знать. Но Стешка не торопилась. Ухватив меня за руку, сказала:
— Иван Александрович, а что мы все обо мне, да обо мне? А я так рада, что вас встретила. Я ж слышала, что убили вас, даже поплакала малость. Вот, думаю, один был хороший человек среди псов царских, так и того убили. А убили-то, скорее всего, свои, а на разбойников все спихнули. Потом, слава богу, прочитала, что жив Чернавский. Расскажите — как там в Череповце? Жуть, как соскучилась. Новости-то какие? Земляк, он как родственник на чужбине.
Вот те на. Только такой мне родственницы не хватало. Но посылать подальше женщину неудобно. К тому же — вроде, и на самом деле землячка, да еще и поплакала обо мне. Как тут уйти?
Махнул рукой официанту, заказал еще одну чашку кофе. Пожал плечами:
— Так какие новости? Тебя что интересует-то? Железную дорогу до Череповца еще не провели, как проведут, так узнаешь. А что еще?
— А меня все интересует. Кто женился, кто крестился, кто умер… Уж простите, Иван Александрович, что пристаю, но наших-то давненько не видывала.
И что бы ей такое рассказать? Про козу Маньку, которую в Череповце оставил, точно, что неинтересно.
— Доктор женился, который Михаил Терентьевич. Знаешь такого?
— Как же Михайлу Терентьевича не знать? Он же меня раза четыре чистил. Человек хороший, всегда с шуточками да прибауточками, и брал немного, и чистил хорошо.
Федышинский девок чистит? Вот гад. Не хвастался. Ага, хорош был бы медик, который признается, что занимается противозаконным делом.
Какие подробности-то всплывают вдали от дома. Ладно, жалоб на него не поступало, замнем это дело. И я уже не в Череповце.
— А на ком он женился? Старушку какую-нибудь за себя взял? — не унималась Степанида.
— Почему старушку? Молодая женщина, двадцати с чем-то годков. Не исключено, что и ты ее знаешь. Софья Прыгунова.
— Сонька-портниха? Да? — вытаращилась Стешка. — Так она же б… каких мало. Только она, в отличие от нас, денег не брала, а забесплатно давала, за удовольствие! И че, Михайло Терентьевич себе путевой бабу не мог найти?
— Стеша, тут уж ничего не скажу. Мог, не мог, а влюбился, к тому же, Софья беременная. Женились, теперь ребенка родят, а что еще надо?
— Беременная? — переспросила Стешка. Покачала головой, перекрестилась: — Ежели, от него, так дай им бог счастья.
Мне показалось, что у мадмуазели в уголке глаз мелькнула слеза?
— Вот и я про то, — кивнул я. — Как знать — может, обретет он счастье на старости лет? А от него, нет ли, какая разница?
Про такую деталь, что я был шафером на свадьбе доктора, промолчу. Ничего интересного, сверхвыдающегося. Постоял, подержал венец, потом отсидел, сказал что-то умное, и сбежал. Да и свадьба у Федышинского была не такая, как у нас с Леной. Даже и гостей почти не было.
— А что еще?
— Вот, и сам я женился, но жену ты мою вряд ли знаешь, в твою бытность гимназисткой была…
— А кто? Не Танечка ли Виноградова?
Господи, не к ночи бы помянуто! Танечка Виноградова…
— Нет, не она. Бравлина Елена.
— Э, эту не знаю, — помотала головой Стешка. — А Танечкин папаша, что товарищем прокурора был, одно время ко мне захаживал. Сначала-то, как порядочный, а потом захотел, чтобы я его за рупь обслуживала — дескать, дочку надо учить. А я ему отвечала — нет, меньше, чем за два рубля не дам. Подумалось — может, он за вас дочку-то и сосватал?
Вот ведь, «коллега». И здесь-то надо было дочку упомянуть. Зачем, спрашивается? Не посочувствуют шлюхи, у них свои печали.
— У Фрола Егорушкина дочка родилась, — вспомнилась еще одна новость.
— У Фрола Ивановича, у которого брат ресторан держит? А что, этот кобелина-таки женился? Вот те раз.
— Нет, Фрол уже давно не кобелина, — заступился я за своего кума. — За ум взялся, девку из деревни сосватал, все честь по чести.
Да уж, честь по чести. Умыкнул девку от жениха, а та потом раза два к прежнему хахалю бегала. Но это я тоже обсуждать не стану.
Мне принесли кофе, а Стешка, взглядом попросив разрешения, заказала еще мороженого.
— Иван Александрович, а сами-то вы здесь чего, в Питере? В гости к кому? А, так у вас же батюшка-то нынче не вице-губернатор, а какой-то большой начальник. Не то министр, не то еще кто. Молодую жену показать привезли?
— Повышение получил, — пояснил я. — Служил в Череповецком суде, теперь в Петербургском служу, и живу здесь. Так что, снова мы земляки.
— Иван Александрович, я все-таки не пойму — что вы тут делаете, на поплавке? Мной вы брезгуете, другую девку, вроде, тоже не надо.
— В смысле, что я тут делаю? — слегка оторопел я. — Кофе пью, мороженое ем, и на Фонтанку гляжу.