Романы, блин. Графы Монтекристовские. Да настоящая жизнь такая, что романисты отдыхают и пьют квас от зависти к следователям.
Я придвинул Саксу несколько листов бумаги, кивнул на ручку.
— Напишете чистосердечное признание — когда познакомились с Мироновичем, в чем его вина перед вами, что вы совершили для его наказания. Ну, вы полицейский, знаете, что писать. Потом предстанете перед судом присяжных. Прокурор, скорее всего, потребует для вас года два, а то и всего год. Защитник станет уверять, что Миронович подлец, такому место в тюрьме и нельзя относится строго к человеку, который хотел наказать подлеца…
Эх, ну что же я делаю? Опять учу преступника (нет, суда еще не было) как обойти наказание. С учетом общественного мнения — в обществе-то все равно считают Мироновича негодяем, пристав Сакс отделается легким испугом. Максимум — потеряет место, но дворянства, чина и прочего, никто не лишит. Он даже пенсию за службу получать станет. Его репортеры героем сделают. Зато я одним махом избавлюсь от тяжкой ноши — дела по обвинению Мироновича в убийстве.
— Но, Людвиг Людвигович, я помогу вам не безвозмездно, — сказал я, а когда увидел изумление пристава, уточнил: — За свою помощь вы мне поможете отправить убийцу девочки на скамью подсудимых. Согласны? Сами понимаете, что вам это пойдет в зачет. И нам с вами придется и землю рыть, и воду в каналах вычерпывать.
Наблюдая, как Сакс сосредоточенно заполняет уже третий лист, украдкой посмотрел на часы. А ведь опять обед пропустил! Леночка будет переживать. Что ж, судьба у супруги судебного следователя такая — ждать, упрекать, а потом прощать.
Глава 16
Аничкин мост
Уже не в первый раз в этой реальности слышу, что мост через реку Фонтанку — тот самый, с юношами и жеребцами, называют Аничкиным. Он же должен быть Аничковым, по имени первого строителя Аничкова? Аньки моей здесь не было, наследить не успела, а иначе вообще бы мост именовали Анечкиным. Неужели какие-то изменения названий? Ладно, все бывает.
А я устроился в плавучем кафе, притертым к набережной Фонтанки, ел мороженое, запивая его кофе. Место здесь считается дорогим — чашка кофе пятьдесят копеек, мороженое аж восемьдесят — зато красиво. Аничков (или все-таки Аничкин?) мост, на котором молодые мужчины укрощают жеребцов. Надо будет Лену сюда привести, только не сейчас, а как потеплее станет. Ветер, чтоб его.
Мудрый человек хозяин заведения. Судя по всему — кафешка некогда была большой лодкой или маленькой баржей. Ее обшили деревом, надстроили, обустроили кухней и загнали в приток Невы. Получилось этакое кафе-поплавок.
Какова ширина Фонтанки под мостом и рядом? Метров тридцать? А глубина? Сажень, не меньше. М-да, дела.
— Месье Жан, иду и смотрю — вы это или не вы?
Батюшки, знакомая дамочка. В Череповце с ней встречался, потом в Новгороде.
— Бонжур, мадмуазель Стефи, — поприветствовал я женщину, не вставая с места. Но она и не ждала, что я начну раскланиваться перед ней.
— Неужто узнали? — заулыбалась «мадмуазель Стефи», что в прошлом была Стешкой — череповецкой, а потом новгородской девушкой легкого поведения. — Позволите присесть рядом?
Не дожидаясь ответа, дамочка уселась.
Я быстренько оглядел «мадмуазель», отметил, что ее платье выглядит подороже, нежели то, в чем она была одета в Череповце, шляпка вполне приличная, пусть не слишком дорогая, на руках перчатки, а вот губки, как были подкрашены, так и остаются в помаде. В Новгороде она под гимназистку «косила», а тут сойдет за прислугу из хорошей семьи. А я уж подумал, что с прошлым она завязала. Наверное, Стешке повезло и она перешла на новый уровень — «работает» по дорогим гостиницам, ресторанам, а то и в театрах. Надеюсь, ничего криминального за ней не водится? Как именуют женщин, что «снимают» мужчину в каком-то приличном месте, а потом увозят его на чью-то квартиру, где бедолагу либо опаивают водкой с клофелином, а то и просто грабят? Кажется, хипесницы?
— Иван Александрович, удивлена, — покачала головой Стешка. — Как это вы меня не забыли?
— Стефи, разве я могу вас забыть? — хмыкнул я. — Мы с вами и познакомились-то очень оригинально, а уж потом, в Новгороде, вы мне такую философскую теорию задвинули, что ее можно в книжку помещать.
Степанида и впрямь была очень неординарной проституткой. Мало того, что Достоевского читала, знала кто такая Сонечка Мармеладова, так еще и считала, что проститутки являются интеллигенцией, равно как артисты и художники. Просто деятели художественной сферы служат для духовного обогащения общества, а девушки с пониженной социальной ответственностью — для телесного.
— Мне ужасно понравилось, что вы отнесли интеллигенцию к декоративным зверькам, — продолжил я, — а нас, полицию, судейских чиновников — к цепным псам.
— Неужто разобиделись?
— Наоборот, — покачал я головой. — Понравилось.
— Н-ну, тогда ладно, — протянула Стешка, потом спросила: — Иван Александрович, угостите меня чем-нибудь?
Ёшкин кот. И посылать подальше женщину неудобно, а угощать… Не то, чтобы было жалко рубля. Жалко-то жалко, но не суть… Угощение может наложить на меня некоторые обязанности.
— Угощу, — решил я. — Но угощу я тебя не как трудовую интеллигенцию, что обеспечивает потребности общества в прекрасном, а как свою старую знакомую, как землячку.
Степанида, подзывая официанта, спросила:
— Брезгуете?
Вместо ответа я продемонстрировал свое обручальное кольцо. А что сказать? Что да, брезгую?
— Мишель, принеси мне все то же, что и господину следователю, — сделала заказ Стешка. — Вы ведь до сих пор следователь? — Потом хмыкнула: — Можно подумать, что женатые на сторону не ходят. Да у меня каждый второй с кольцом. А я раз в неделю доктору показываюсь, так что, не переживайте.
Раз в неделю, стало быть, «вольная» желтобилетница. Те, которые в борделях, они два раза в неделю обязаны показываться. Только, когда это спасало от нехорошего заболевания? Кровь на анализ пока не умеют брать, и мазок не берут.
Кофе еще полчашки, а иначе бы просто оставил деньги и за себя, и за дамочку, и ушел. Но принцип — кофе должен быть выпит.
— Давай Стефи, сменим мы с тобой тему, — предложил я. — О жизни я тебя спрашивать не стану — выглядишь ты неплохо, даже свежее стала.
— О, это да, — зарделась Степанида. — Я ведь теперь и работаю-то так, по привычке, а то и для удовольствия, если человек симпатичный, вроде вас. Что целый день дома-то делать?