Дерьмо.
Из соседней комнаты я слышу характерный храп Гео. Этот ублюдок звучит как бензопила, пытающаяся спариться с измельчителем мусора. По крайней мере, это отвечает на один вопрос: он пережил ночь, не убив Азраэля и не убив себя и Рыцаря.
Я начинаю привязываться к этому переросшему ублюдку.
Не к Гео.
— Доброе утро, — настороженно говорю я, стараясь держать голову повернутой так, чтобы она не могла видеть мой изуродованный глаз. Или его отсутствие.
Она опирается на подушки, шелковые простыни собрались на талии, на ней только одна из рубашек Ворона, в которой она тонет, даже несмотря на щедрую полноту груди и пышные изгибы. Ее волосы — спутанное серебряное месиво, а на шее все еще виднеются бледные красные пятна — там, где Ворон проявил немного энтузиазма прошлой ночью.
Она выглядит как грех, завернутый в невинность.
И она улыбается.
Не той острой, режущей улыбкой, которую использует как оружие. Эта другая. Игривая. Почти… озорная.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я; подозрение ползет по позвоночнику.
— Ничего, — отвечает она, слишком невинно.
Мои глаза сужаются.
— Козима.
— Что? — она моргает, глядя на меня широко раскрытыми, бесхитростными глазами, и я понимаю, что влип. — Я просто лежу здесь. Никого не трогаю.
— Чушь собачья, — я делаю шаг ближе, пытаясь прочитать ее. Понять, в какую игру она играет. — У тебя такой вид.
— Какой вид?
— Тот самый, который говорит, что ты вот-вот спровоцируешь международный инцидент. Снова.
Она смеется; звук яркий и искренний, и он делает что-то с моими внутренностями, что я не хочу анализировать.
— У тебя паранойя, Нико.
Мое сердце запинается от этого прозвища.
— Я реалист, — парирую я, приходя в себя, и направляюсь к комоду, где оставил свой глаз. — Разница есть.
Я тщательно придерживаю волосы, когда тянусь к маленькой деревянной коробочке в ящике, уже планируя, как вставить протез так, чтобы она не заметила. Открываю крышку и…
Пусто.
Коробочка, блядь, пуста.
Лед заливает мои вены. Я смотрю на бархатную внутренность, где должен быть мой глаз, мой мозг отказывается обрабатывать то, что я вижу. Затем медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Козиму.
Она рассматривает свои заостренные ногти с притворной небрежностью, но я вижу улыбку, подергивающую ее губы.
— Что, черт возьми, ты с ним сделала?
Она поднимает взгляд, невинно моргая.
— С чем?
— С моим глазом, Козима, — я делаю шаг к кровати. — Где он?
— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — говорит она, но ее улыбка становится шире.
Рычание нарастает в моей груди, но мне трудно злиться хотя бы вполовину от того, как следовало бы.
— Козима.
— Николай, — идеально передразнивает она мой тон.
Мы долго сверлим друг друга взглядами. Она наслаждается этим. Маленькой психопатке на самом деле нравится мучить меня.
— Отдай, — цежу я сквозь зубы, протягивая руку. — Сейчас.
— Я бы отдала, — говорит она, откидываясь на подушки, — но я правда не знаю, где он.
Ложь настолько вопиющая, что я почти смеюсь. Почти.
— Ты ужасная лгунья.
— Разве? — она склоняет голову, изучая меня. — Или я просто решаю не говорить тебе правду? Разница есть.
Туше, ты манипулятивная маленькая чертовка.
— Ладно, — огрызаюсь я, скрещивая руки. — Чего ты хочешь?
Ее улыбка становится зловещей.
— Я скажу тебе, где он. Но сначала ты должен сыграть в игру.
— В игру, — я ровно повторяю слова, уже сожалея обо всем этом разговоре.
— Угу, — она кивает, выглядя слишком уж довольной собой. — Я буду говорить, теплее или холоднее, пока ты его ищешь.
Я смотрю на нее, пытаясь решить, серьезно ли она. Выражение ее лица говорит о том, что абсолютно.
Это безумие. Полная трата времени, когда нам нужно идти на осмотр, когда есть около тысячи более важных дел, которыми мы должны заниматься.
Но она смотрит на меня этими фиолетовыми глазами, и в них есть что-то, чего я раньше не видел. Что-то светлое.
Словно ей на самом деле весело.
Она не играет роль, не выживает, не сражается. Просто… наслаждается собой.
Я вздыхаю.
— Ты наслаждаешься этим, — обвиняю я.
— Безмерно, — подтверждает она, даже не пытаясь скрыть этого.
Я громко вздыхаю.
— Ладно. Но когда я его найду, будут последствия.
— О-о, — мурлычет она, слегка извиваясь. — Я в ужасе.
К черту.
Я начинаю с очевидных мест. Тумбочка.
— Теплее или холоднее?
— Холодно, — говорит она, снова разглядывая ногти.
Комод.
— А сейчас?
— Морозно.
Я проверяю ванную, шкаф, под кроватью. Каждый раз она объявляет, что стало холоднее, и ее веселье растет с каждой неудачной попыткой.
— Это смешно, блядь, — бормочу я, проводя рукой по волосам и оглядывая комнату.
— Ты сам согласился играть, — указывает она.
Справедливо.
Я возвращаюсь к центру комнаты, и она слегка оживляется.
— Теплее.
Интересно.
Я делаю шаг к кровати.
— Теплее?
— Теплее, — подтверждает она, и теперь в ее голосе появляется запинка.
Еще шаг.
— А сейчас?
— Становится жарко, — бормочет она, и то, как она это говорит, заставляет мой член дернуться, несмотря на абсурдность ситуации.
Теперь я стою у изножья кровати, и она наблюдает за мной полуприкрытыми глазами; ее язычок мелькает, облизывая губы.
— Еще теплее? — спрашиваю я, хотя у меня уже начинают появляться подозрения о том, к чему все идет.
— Так тепло, — выдыхает она.
Я забираюсь на кровать, ползя к ней, и ее улыбка становится абсолютно дикой.
— Жарче, — говорит она, когда я приближаюсь. — Жарче. Горячо.
Я останавливаюсь, когда нависаю над ней; руки упираются по обе стороны от ее головы, волосы все еще падают на мой отсутствующий глаз. Она раскраснелась, зрачки расширены, и я чувствую запах ее возбуждения, смешивающийся с остаточным запахом секса с прошлой ночи. Может быть, она все-таки не видит, что под моими волосами.
— Ты, блядь, серьезно? — спрашиваю я; до меня начинает доходить.
Она только ухмыляется, позволяя бедрам призывно раскрыться.
— Ты такой горячий, Николай.
Я смотрю на нее, разрываясь между недоверием и неохотным восхищением, когда полностью осознаю, что она сделала.
— Ты спрятала мой гребаный глаз в своей киске.
— Разве? — она невинно моргает, глядя на меня. — Полагаю, тебе придется проверить, чтобы убедиться.
— Ты безумна.
— А ты теряешь время, — парирует она, стягивая с себя рубашку Ворона через голову. Под ней она голая; мягкие изгибы и бледная кожа покрыты тускнеющими синяками от наших шарящих пальцев и жадных ртов. — Часики тикают, Николай.
Мой мозг на секунду замыкает, разрываясь между возмущением и возбуждением.
Эта женщина.
Эта гребаная женщина.
— Ты извращенная маленькая психопатка, — рычу я, но уже двигаюсь, устраиваясь между ее бедер.
Она раздвигает ноги шире для меня, бесстыжая, и я вижу, что она уже мокрая. То ли от предвкушения, то