Я фыркаю.
— Нет.
— Да, слушаешь. Гранж девяностых. Бьюсь об заклад, твой плейлист в топе забит Pearl Jam и Nirvana, да?
Я с раздражением выдыхаю, не желая признавать, что он попал в десятку с первого раза.
— Нет.
Он лишь снова смеется, берет свой телефон с центральной консоли и протягивает мне.
— Ну, если тебе не нравится этот плейлист, почему бы не выбрать что-нибудь другое? Давай. Все в твоих руках.
Я смотрю на него через салон, моргая. Парни не отдают управление музыкой в машине так просто. По крайней мере, те, с кем стоит общаться. Я листаю его плейлисты некоторое время, пока не нахожу Mud Honey. Вообще-то, тут есть куча классного. Не только это дерьмо пятидесятых и рок-н-ролл. У него тут есть довольно малоизвестные исполнители, местные маленькие группы, плюс классические альбомы. Я выбираю If I Think и нажимаю воспроизведение посреди его песни. Рис даже глазом не моргнул. Он просто ухмыльнулся.
— Хороший выбор.
Как будто он ожидал, что я выберу именно это.
Мы какое-то время едем молча. Я смотрю на дорогу, исчезающую под нами, потом на пригородные дома с зелеными газонами и аккуратными заборами, которые мы проезжаем, покидая город. Интересно, каково это — жить такой жизнью. Опрятной и чистенькой, как эти ухоженные палисадники, которые кричат мне о воскресных утрах с покосом травы и смертельной скуке. Хотя, полагаю, некоторым это должно нравиться.
— Ремесленный стиль или Тюдор? — спрашивает меня Рис.
Я щурюсь на него.
— Чего? — Он вообще по-английски говорит?
— Дома. Ты предпочитаешь ремесленный стиль или Тюдор6? Лично мне нравится ремесленный. Открытые деревянные балки. Крыльцо. Обожаю крыльцо, — он резким движением головы указывает на проносящийся за окном мимо дом. — Вот как это.
Я качаю головой.
— Ты и впрямь странный, знаешь? Винтажные машины, музыка и архитектура. Следующее, что ты скажешь — коллекционируешь антиквариат и вяжешь крючком одеяла.
Он усмехается.
— Только одно из этого правда. Предоставлю тебе угадать, какое.
— Господи Иисусе. Ты уверен, что тебе законно меня нанимать? Я могу оказаться твоей внучкой.
Рис снова смеется, и я рискую подсесть на то, как его улыбка образует морщинки в уголках глаз, и на то, как этот глубокий смех согревает мне грудь.
— Серьезно, а где твоя семья? Такой парень… Такой волк, — поправляюсь я, — обычно живет в стае. Где твоя стая?
Рис сворачивает на шоссе, уходя налево на Т-образном перекрестке. Домов теперь мало, и голые серые ветви деревьев кое-где разрывают линию горизонта между открытыми пространствами земли.
Он бросает на меня взгляд.
— У меня нет стаи.
Я хмурюсь. Это необычно. Насколько я знала, у всех оборотней есть стая, или они создают ее.
— Почему нет?
— Меня укусили, я не рожден таким. Я бы присоединился к местной стае, но они меня отвергли.
Вот черт. Неудивительно, что он едва знает, что делать с собой в полнолуние. Укушенным волкам всегда тяжелее. По крайней мере, так я читала. Возможно, потому что они не растут с пониманием того, как этим управлять. Поэтому это и незаконно. Современные сверхъестественные и человеческие законы строго запрещают создавать новых оборотней.
— И ты поймал ту суку, которая это сделала?
Рис пожимает плечами.
— Она была парой альфы. Стая распалась, когда альфа отказался выдать ее человеческим властям. Поэтому они и не взяли меня. Одна из местных семей приютила меня на время, обучила основам. Думаю, им было меня жаль. Мои родители не захотели иметь со мной ничего общего. Как только узнали. А я хреново хранил все в тайне, пока еще учился контролировать превращение.
Я качаю головой. Грустная история. Я не могу сдержать горькой злости, поднимающейся в горле при этих словах. Это бьет слишком близко к сердцу. Иметь место, которому ты принадлежишь, только чтобы все это вырвали у тебя из-под ног? Да, я знаю, каково это. Никогда никуда толком не вписываться? Это я тоже знаю.
Я молчу до конца поездки, просто переваривая то, что он мне рассказал. Ненавижу, что не могу перестать об этом думать, хочу задать еще вопросы, даже размышляю над заклинанием, которое могло бы помочь, пока не вспоминаю, что ничто не обладает достаточной силой, чтобы побороть магию оборотня, которая создала его.
В любом случае, он не мой, чтобы о нем беспокоиться. Глупо чувствовать вину за то, что я снова собираюсь сбежать от него, как только почую хоть намек на то, что Брайан вышел на мой след.
7

Морис
До полнолуния еще два дня.
Я повторяю это себе снова, когда моя кожа, кажется, шевелится и ползет сама по себе, а ногти заостряются в когти, и я сжимаю руль до побеления костяшек.
Кейт этого не заметила. На самом деле, она почти не смотрела на меня с тех пор, как мы покинули окраины Хартстоуна. Единственное, что мешает мне провалиться в черную пропасть отчаяния, — это запах ее маленькой киски, наполняющий машину густым мускусом, говорящий мне, что сколько бы она ни притворялась, будто ей на меня плевать, по крайней мере она хочет меня.
По крайней мере, это так.
Я думал, что смогу это сделать. Смогу отвезти ее в свой дом, остаться с ней наедине, поклоняться моей богине так тщательно, как она того заслуживает. А потом как-нибудь уговорить ее остаться со мной. В моей голове к этому моменту я бы уже немного пробился сквозь ее стены. Лед бы уже растаял.
В реальности же таять, кажется, могу только я. Я дергаю за воротник рубашки, морщась при звуке разрывающейся ткани под когтями, о появлении которых я не подозревал. Слишком уж рано для меня чувствовать это так сильно. Луна еще даже не взошла, а я уже потею.
Единственное объяснение — это вой волка внутри моей головы каждую секунду, что я не кусаю ее и не покрываю.
Я резко жму на тормоз, когда олень вылетает из подлеска у обочины шоссе и перепрыгивает дорогу прямо перед нами. Машину заносит. После визга шин по асфальту она разворачивается и останавливается посреди дороги. Двигатель глохнет, и воцаряется тишина.
Рык вырывается из моей груди, когда я наклоняюсь вперед над рулем, тяжело дыша. Я чуть не сбил того оленя. Мне не следует так вести машину. Не с моей парой в салоне. Но у меня в голове нет и тени сомнения, что мне нужно убираться из города. Быстро!
— Вылезай.
Я поворачиваюсь и вижу,