Три-четыре собаки подняли лай, потому что Маугли был уже на окраине деревни.
– Хо! – сказал Маугли, бесшумно садясь и посылая им в ответ волчье глухое ворчанье, сразу усмирившее собак. – Что будет, то будет. Маугли, какое тебе дело до берлог человечьей стаи?
Он потёр губы, вспоминая о том камне, который рассёк их много лет назад, когда другая человечья стая изгнала его.
Дверь хижины открылась, и на пороге появилась женщина, вглядываясь в темноту. Заплакал ребёнок, и женщина сказала, обернувшись к нему:
– Спи! Это просто шакал разбудил собак. Скоро настанет утро.
Маугли, сидя в траве, задрожал, словно в лихорадке. Он хорошо помнил этот голос, но, чтобы знать наверняка, крикнул негромко, удивляясь, как легко человеческий язык вернулся к нему:
– Мессуа! О Мессуа!
– Кто меня зовёт? – спросила женщина дрожащим голосом.
– Разве ты забыла? – сказал Маугли; в горле у него пересохло при этих словах.
– Если это ты, скажи, какое имя я дала тебе? Скажи! – Она прикрыла дверь наполовину и схватилась рукой за грудь.
– Натху! О, Натху! – ответил Маугли, ибо, как вы помните, этим именем назвала его Мессуа, когда он впервые пришёл в человечью стаю.
– Иди, сынок! – позвала она.
И Маугли, выйдя на свет, взглянул в лицо Мессуа, той женщины, которая была добра к нему и которую он спас когда-то от человечьей стаи. Она постарела, и волосы у неё поседели, но глаза и голос остались те же. Как все женщины, Мессуа думала, что найдёт Маугли таким же, каким оставила, и удивлённо подняла глаза от груди Маугли к его голове, касавшейся притолоки.
– Мой сын… – пролепетала она, падая к его ногам. – Но это уже не мой сын, это лесное божество! Ах!
Он стоял в красном свете масляной лампы, высокий, сильный, красивый, с ножом на шее, с чёрными длинными волосами, разметавшимися по плечам, в венке из белого жасмина, и его легко было принять за сказочное божество лесов.
Ребёнок, дремавший на койке, вскочил и громко закричал от страха. Мессуа обернулась, чтобы успокоить его, а Маугли стоял неподвижно, глядя на кувшин и горшки, на ларь с зерном и на всю людскую утварь, так хорошо ему памятную.
– Что ты будешь есть или пить? – прошептала Мессуа. – Это всё твоё. Мы обязаны тебе жизнью. Но тот ли ты, кого я называла Натху, или ты и вправду лесной бог?
– Я Натху, – сказал Маугли, – и я зашёл очень далеко от дома. Я увидел этот свет и пришёл сюда. Я не знал, что ты здесь.
– После того как мы пришли в Канхивару, – робко сказала Мессуа, – мой муж поступил на службу, и мы получили здесь немного земли. Она не такая хорошая, как в старой деревне, но нам вдвоём не много надо. Англичане пообещали нам защиту от тех, кто хотел нас сжечь. Ты помнишь?
– Помню.
– Но когда они наточили лезвие своего Закона и мы пошли в деревню к злым людям, – мы не нашли её.
– И это я помню. – Маугли коротко втянул воздух. – А где же тот человек, что так испугался в ту ночь?
– Вот уже год, как он умер.
– А этот? – Маугли указал на ребёнка.
– Это мой сын, что родился две зимы назад. Если ты бог, подари ему Милость Джунглей, чтобы он оставался невредимым среди твоего… твоего народа, как мы остались невредимы в ту ночь.
Она подняла ребёнка, и тот, забыв о своём страхе, потянулся к ножу, висевшему на груди Маугли. Маугли бережно отвёл в сторону маленькие руки.
– А если ты Натху, которого унёс тигр, – с запинкой продолжала Мессуа, – тогда он твой младший брат. Благослови же его, как старший.
– О-хэ! Что значит такое слово – «благослови»? Я не лесной бог и не его старший брат, и – о мать моя, на сердце у меня тяжело!
Он вздрогнул и опустил ребёнка.
– Ну что же, – сказала Мессуа, бренча горшками, – ведь ты всю ночь бегал по болотам. Конечно, ты надышался лихорадкой.
Маугли улыбнулся при мысли, будто что-нибудь в джунглях могло повредить ему. А Мессуа говорила:
– Я разведу огонь, и ты напьёшься горячего молока. Сними жасминовый венок, он пахнет слишком сильно для такой маленькой комнаты.
Маугли сел, бормоча что-то, пряча лицо в ладонях. Он был во власти странных и незнакомых чувств, точь-в-точь как если бы отравился: кружилась голова и слегка подташнивало. Он пил тёплое молоко долгими глотками, а Мессуа время от времени поглаживала его по плечу, не будучи вполне уверена, её ли это сын Натху или какое-нибудь чудесное божество джунглей, но радуясь уже тому, что он жив.
– Сынок, – сказала наконец Мессуа, и её глаза блеснули гордостью, – кто-нибудь уже говорил тебе, что ты красивее всех на свете?
– Что? – отозвался Маугли, ибо, разумеется, никогда не слыхал ничего подобного.
Мессуа ласково и радостно засмеялась. Ей довольно было взглянуть на его лицо.
– Значит, я первая? Так и следует, хотя редко бывает, чтобы сын услышал от матери такую приятную весть. Ты очень красив. Я в жизни не видывала такой красоты. Маугли вертел головой, стараясь оглядеть себя через плечо, а Мессуа снова рассмеялась и смеялась так долго, что Маугли, сам не зная почему, начал смеяться вместе с ней. Ребёнок перебегал от одного к другому, тоже смеясь.
– Нет, не насмехайся над братом, – сказала Мессуа, поймав ребёнка и прижимая его к груди. – Если ты вырастешь хоть вполовину таким же красивым, мы женим тебя на младшей дочери князя, и ты будешь кататься на больших слонах.
Маугли понимал едва одно слово из трёх в её разговоре. Тёплое молоко усыпило его после сорокамильного пробега, он лёг на бок, свернулся и через минуту уснул глубоким сном, а Мессуа откинула волосы с его глаз, накрыла его одеялом – и была счастлива. По обычаю джунглей, он проспал конец этой ночи и весь следующий день, потому что чутьё, никогда не засыпавшее вполне, говорило ему, что здесь нечего бояться. Наконец он проснулся, сделав скачок, от которого затряслась хижина: прикрытый одеялом, он видел во сне ловушки. Остановившись, он вдруг схватился за нож, готовый биться с кем угодно, а сон ещё глядел из его расширенных глаз.
Мессуа засмеялась и поставила перед ним ужин. У неё были только жёсткие лепёшки, испечённые на дымном огне, рис и комок квашеных тамариндов – ровно столько, чтобы продержаться до вечера, когда Маугли добудет что-нибудь на охоте.[18]
Запах росы с болот пробудил в нём голод и тревогу. Ему хотелось кончить весенний бег, но ребёнок ни за что не сходил с его рук, а Мессуа непременно желала расчесать