– Я говорила, что пришло Время Новых Речей, – подёргивая хвостом, проворчала пантера.
– Я слышал, – ответил Маугли. – Багира, но почему ты дрожишь?
– Это Ферао, красный дятел, – сказала Багира. – Он помнит. Мне тоже надо припомнить мою песню. – И она начала мурлыкать и напевать про себя, время от времени умолкая и прислушиваясь.
– Сейчас плохая охота, – лениво заметил Маугли.
– Разве ты на оба уха оглох, Маленький Брат? Это не охотничий клич, а песню я вспоминаю.
– А я-то позабыл. Я узнаю, что приходит Время Новых Речей, когда ты вместе с другими убегаешь, а я остаюсь один.
Маугли еле сдерживался.
– Но, Маленький Брат, – начала было Багира, – мы же ведь не всегда…
– А я говорю, всегда! – Маугли сделал сердитый жест. – Вы постоянно убегаете, а я – Хозяин джунглей! – вечно остаюсь в одиночестве. Ты помнишь, что было в прошлом году, когда я захотел сахарного тростника с людских полей? Я послал гонца (тебя я послал!) к Хатхи просить, чтобы он пришёл и ночью нарвал мне хоботом сладкой травы.
– Он опоздал всего на две ночи. – Багира слегка поёжилась. – И насобирал этих длинных сладких стеблей, которые ты так любишь, больше, чем человечьему детёнышу под силу съесть за все ночи дождей. Моей вины тогда не было.
– Он не пришёл в ту ночь, когда я его позвал. Нет, он трубил и носился по залитым лунным светом лощинам. Он оставлял за собой тройной след, потому что не прятался в лесу, а плясал под луной прямо перед берлогами человечьей стаи. Я на него смотрел, а он не пришёл. И после этого я – Хозяин джунглей?!
– Это было во Время Новых Речей, – по-прежнему полушёпотом сказала пантера. – Маленький Брат, может быть, ты забыл передать ему заветное слово? Прислушайся к Ферао!
Скверное настроение Маугли словно вдруг улетучилось. С закрытыми глазами он лёг на спину и положил руки под голову.
– Не знаю и не хочу знать, – сонно ответил он. – Давай спать, Багира. Мне грустно. Ляг мне под голову.
Пантера легла со вздохом: до неё доносилась песня Ферао, которую он, как говорят, всё повторяет и повторяет во Время Новых Речей.
В джунглях Индии времена года переходят одно в другое почти незаметно. Их как будто всего два: сухое и дождливое, но если приглядеться к потокам дождя и облакам сора и пыли, то окажется, что все четыре времени года сменяют друг друга в положенном порядке. Всего удивительнее в джунглях весна, потому что ей не приходится покрывать голое, чистое поле новой травой и цветами, ей надо пробиться сквозь перезимовавшую, ещё зелёную листву, которую пощадила мягкая зима, чтобы утомлённая, полуодетая земля снова почувствовала себя юной и свежей. И весна это делает так хорошо, что нет на свете другой такой весны, как в джунглях.
Наступает день, когда всё в джунглях блёкнет и самые запахи, которыми напитан тяжёлый воздух, словно стареют и выдыхаются. Этого не объяснить, но это чувствуется. Потом наступает другой день, когда все запахи новы и пленительны, и у лесных жителей топорщатся усы, и зимняя шерсть сходит у зверей длинными свалявшимися клочьями. После этого выпадает иной раз небольшой дождик, и все деревья, кусты, бамбук, мох и сочные листья растений, проснувшись, пускаются в рост с шумом, который можно слышать. А за этим шумом и ночью и днём струится негромкий гул. Это шум весны, трепетное гуденье – не жужжанье пчёл, и не журчанье воды, и не ветер в вершинах деревьев, но голос пригретого солнцем, счастливого мира.
Прежде Маугли всегда радовался смене времён года. Это он всегда замечал первый Весенний Глазок глубоко в гуще травы и первую гряду весенних облаков, которую в джунглях ни с чем не спутаешь. Его голос можно было слышать по ночам, при свете звёзд, в сырых низинах, густо усеянных цветами; там он подпевал хору больших лягушек или передразнивал маленьких сов-перевертней, что ухают всю весеннюю ночь напролёт. Как и весь его народ, из четырёх времён года он выбирал весну для своих скитаний – просто ради удовольствия бегать, рассекая тёплый воздух, по тридцать, сорок и пятьдесят миль, от сумерек до утренней звезды, и возвращаться, хохоча и задыхаясь, в венке из свежих цветов. Четвёрка волчат не кружила вместе с ним по джунглям – она уходила петь песни с другими волками.
У обитателей джунглей бывает много хлопот весной, и Маугли слышал, как они мычат, вопят или свищут, смотря по тому, что полагается их породе. Их голоса звучат тогда не так, как в другие времена года, и это одна из причин, почему весна зовётся Временем Новых Речей.
Но в эту весну, признался он Багире, всё было для него не так, как раньше. Едва побеги бамбука окрасились в пятнисто-бурый цвет, он стал ждать того утра, когда переменятся запахи.
Когда же оно пришло и павлин Мор прокричал новости на весь покрытый туманом лес и Маугли открыл рот, чтобы подхватить клич, слова замерли у него в горле, и он от кончиков пальцев до корней волос почувствовал вдруг, до чего он несчастен, – и оглядел себя в полной уверенности, что оцарапался о шипастый куст. Наступило первое утро весны, и павлин Мор, сверкая бронзой, синевой и золотом, возвестил новые запахи. Другие птицы подхватили его клич, и с утёсов над Вайнгангой Маугли услышал хриплый визг Багиры, похожий и на клёкот орла и на конское ржанье.
Вверху, среди налитых соком ветвей, кричали и возились обезьяны.
Маугли стоял с рвавшимся из груди ответным возгласом, с трудом проглатывая слишком упругий воздух, и горе мешало ему сделать полный вдох. Он озирался вокруг, но видел только, как насмешливые обезьяны дразнятся и прыгают среди деревьев и как павлин Мор пляшет внизу, на склоне горы, раскинув свой радужный хвост.
– В джунглях пахнет по-новому! – крикнул павлин Мор. – Доброй охоты, Маленький Брат! Что же ты не отвечаешь?
– Маленький Брат, доброй охоты! – просвистел коршун Чиль, слетая вниз вместе со своей подругой.
Оба они проскользнули под самым носом у Маугли, так что пучок белых пушистых перьев слегка задел его.
Лёгкий весенний дождик – его называют Слоновым Дождиком – прошёл по джунглям полосой в полмили, оставив позади себя намокшие и качающиеся молодые листья, и закончился двойной радугой и лёгким раскатом грома.
Весенний шум прервался на минуту и примолк, зато весь Народ Джунглей, казалось, гомонил разом.
Весь Народ Джунглей, кроме Маугли.
– Я хорошо поел, – сказал он себе, – я вдосталь пил. У меня не горит и