– Пошла ты домой! – крикнул другой и толкнул девочку.
Она упала и заплакала. Отец вдруг рассердился.
– Ты чего ребёнка толкнул? Разве ты смеешь! Что она тебе сделала? Не твоя ведь дочь! Как ты можешь этак делать?
– Надоела… Ноет, как немазаное колесо: «пойдём» да «пойдём». И ты, как баба, слушаешь. Тошно смотреть на вас! Дал бы ей тумака… Живо бы отстала.
– А ты разве можешь чужого ребёнка трогать? По какому такому праву ты её ударил? – заступился отец за дочь.
– Никто её не ударил… Толкнул легонько… Да ещё мало, надо бы посильнее. Не сахарная, не развалится. Такая дрянная пискунья!
– Пойдём, Анютка, домой! – вдруг решительно сказал рабочий, с презрением взглянув на товарища.
Анюта вся затрепетала от радости, вцепилась отцу в рукав и потянула его порывисто вперёд… Она рвалась идти как можно скорее, только сапоги ей мешали.
– Ты что же это с нами шутки шутить вздумал?! Сговорились… Обещал… А теперь вот как?! – сердито закричал товарищ с чёрной бородой, нагоняя приятеля и хватая его за пальто.
– Тише, тише! Не очень-то тебя боятся! – спокойно ответил тот, отстраняя его рукой. – Пойдём, Анютка… И то правда, жена больная лежит, получки ждёт… пойдём, дочушка! – сказал он решительно и серьёзно.
Они пошли быстро, не оборачиваясь. Холодный ветер дул им в лицо, слышалось шлёпанье сапог Анютки; семеня своими ногами, она поминутно спотыкалась, едва поспевала за отцом, тяжело дышала… Но ей было так хорошо, так радостно. Она считала себя такой счастливой, и в голове её мелькало: «Как маменька обрадуется-то, не поверит… Что бабушки-то скажут? Удивятся».
Сзади них доносились громкая брань, угрозы…
– Ну, погоди же! Сочтёмся мы с тобой! Так хорошие товарищи не поступают… Нечестный ты человек! – кричали вслед.
– Ладно, отойдите… Не боюсь я ваших застращиваний… Уходитесь, когда проспитесь! – спокойно, как бы про себя, говорил рабочий.
Девочка же не могла слова выговорить от волнения.
Когда распахнулась дверь в подвал и на пороге появились дочь и отец, все были поражены как громом.
– Анютка, где ты… – хотела было крикнуть больная, приподнявшись на постели, но слова упрёка, злобы и тревоги замерли на губах.
Материнское сердце поняло, почувствовало всё и рванулось навстречу своей маленькой защитнице.
Девочка с торжествующим видом, победительницей шла вперёд, ведя за руку своего слабого отца.
Две старушки-торговки, нагнувшись друг к другу, шептали одна другой на ухо:
– Молодец девочка. Привела-таки.
– Вот и хорошо, Иван Семёныч, что пришёл. Хозяйке-то твоей очень плохо было… Ишь, она сразу повеселела, даже приподнялась…
Больная села на постели, глаза её искрились слезами, и она крепко обнимала свою маленькую девочку:
– Ишь ты, замёрзла… Глупая ты моя… Глупая…
– Анютка, сбегай, дочушка, за кипятком… Мама, поди, чайку хочет, – сказал отец.
– Полно вам: ребёнок, поди, умаялся, устал… Дайте-ка я схожу! – предложила одна из старушек.
– И то правда, бабушка… Лучше я сам схожу.
– Куда тебе, батюшка, сиди ты дома, – тревожно ответила старушка. – В работе день-деньской, поди, устал. Анютка, давай мой сапог.
– Возьмите, бабушка, вот наденьте и нашу валенку.
– Ишь ты, как сапог-то мой стоптала… Он ещё был хороший, а теперь вон дыра сбоку…
– Ничего, зачиним! – ответил Иван.
Одевшись, старушка спросила:
– Не зайти ли в лавочку, не купить ли чего?
– Купите, бабушка, ситного два фунта, да сахару четвёрку, да варенья на пятачок. Вот скажу спасибо. Уж раскутимся сегодня.[9][10]
Когда через полчаса вернулась старушка с покупками, все были необыкновенно веселы. Около больной стоял стол и чашки. Все сели пить чай. Иван всё шутил с дочерью. За угол было заплачено. Хозяйка истопила комнату. Все сели пить чай и тихо беседовали… Анюта сияла и шалила. Она чувствовала себя счастливой. Бабушки её ласкали.
– Ишь, хозяйка-то твоя совсем ожила. Точно и больна не была…
– Ещё бы не ожить! Рада я… – ответила больная. – Неделю проживём без горя. Кабы всегда-то так. Ваня человек хороший, работящий… Слаб только… И друзья, товарищи сбивают.
– Полно тебе мужа-то расхваливать. Подожди, чтобы другие похвалили, – улыбаясь, ответил Иван.
А Анюта, посматривая кругом с гордостью, думала: «Это я привела домой отца-то!»
АНЮТА СИЯЛА И ШАЛИЛА. ОНА ЧУВСТВОВАЛА СЕБЯ СЧАСТЛИВОЙ
Надежда Лухманова
Отрывок из жизни
Фрагмент
Отца мы очень любили; бесспорно, любили и мать, но её мы побаивались: она всегда была слишком нарядна, не допускала нас ни бросаться ей на шею, ни теребить за платье, взыскивала за малейший беспорядок в туалете или за резкость манер. Но что стесняло нас больше всего – это её требование, чтобы мы говорили с ней по-французски, для чего ко мне каждый день на один час приходила гувернантка, занимавшаяся с мальчиками, и учила меня тем коротеньким, бессодержательным фразам, которыми умные дети здороваются, прощаются, благодарят и просят. Эти маленькие фразы сдерживали нас больше, чем всякие требования и наставления; по-французски нельзя было ни кричать, ни капризничать, ни вообще распространяться, поэтому мы, дети, всегда при матери умно молчали или повторяли, как попугаи, ответы, которые она сама за нас составляла на свои же вопросы; только Андрюша, всеобщий любимец и гордость, немедленно переходил на русский язык и нередко увлекал за собой и нас до тех пор, пока строгая фраза «ne bavardes pas russe» [11]не заставляла нас прикусить язык. С отцом было совсем не то: встречая его в коридоре, приходя к нему в кабинет, мы вешались ему на шею, целовали лицо, волосы, требовали гостинцев, подарков до тех пор, пока он наконец не произносил:
– Ну, хорошо, я пошлю за мамашей, и всё, что она позволит, я сейчас же вам дам и сделаю!..
Андрей относился к этой фразе индифферентно, Федя [12]– спокойно, потому что во всём он был чрезвычайно благоразумен; у меня и у Ипполита обыкновенно падал весь энтузиазм: он, страшно трусивший матери, немедленно убегал, отказываясь от всего, я же закладывала руки за спину и укоряла отца:
– Если вы, папа´, хотите жаловаться маменьке, так я к вам и ходить не буду, я никому не жаловалась, когда вы раздавили мой золотой шарик.
Это был мой постоянный упрёк отцу, и хотя он всегда хохотал при этом воспоминании, тем не менее считал себя моим должником и откупался всевозможными жертвами.
Дело в том, что бабушка привезла нам когда-то четыре летающих шара из тонкой резины, точно такие, как продают и теперь, но бабушкины были золочёные и произвели необыкновенный эффект. Все эти шары кончили самой разнообразной смертью: мой погиб раньше,