До обеда мы занялись собиранием всего нужного для ёлки; набрали три большие корзины. Кое-что обвязали, кое-что и так без ниток можно повесить. Свечи папа обещал сам приделать. Пообедали опять в половине четвёртого и пустились в путь, сами пешком, a Глаша с корзинами, самоваром, посудой, всякими вкусными вещами и ёлочными принадлежностями на тележке.
Погода точно на заказ – ни облачка.
Компания нас была в двадцать два человека (и барышня косая тоже). Первым делом стали мы выискивать красивое деревцо; долго не могли найти: то кривое, то плешивое, то засунуто между другими, так что его и не видно; наконец нашли ёлочку, которая точно нарочно для нас выросла: на маленькой полянке, кругленькая, аккуратненькая, как нарисованная. Разложили мы свои корзины и начали развешивать.
Да, на Рождество таких украшений не бывает: во‐первых, навешали мы абрикосов, потом – чего бы вы думали? – редиски! Да, да, кругленькой, розовой редиски, потом вишен, ведь их много по две, по три попадается, так парные за стебельки и насаживали на ветки. A красиво как! Потом нацепили гирлянды из полевых маргариток и кое-где розовый шиповник, который нам по дороге попался. Затем фонарики со свечами в середине и много-много отдельных свечей – шестьдесят штук. Ёлка вышла весёлая, пёстренькая и совсем необыкновенная. Зажигать было, понятно, ещё рано, и мы в ожидании темноты стали играть в разные игры; взрослые тоже все с нами играли. Начали с серсо, потом перешли на горелки. Мr. Коршунов горел, a мы с Серёжей бежали, он хотел схватить меня за платье, да мимо, a сам зацепил ногой за кочку да и растянулся во всю длину, ну, a ростом его Бог не обидел; вот потеха была! Мы хохотали до слёз, тем более что он даже не ушибся, a только под собой раздавил семейство поганок, которые так и облепили ему белый жилет.[23][24]
Набегавшись и насмеявшись вволю, мы принялись за еду; не знаю, как y других, но y меня аппетит был волчий, да и другие что-то не заставляли себя просить.
Мало-помалу стало смеркаться; ведь в июле рано темнеет. Когда уже плохо стало видно кругом, папа и mr. Коршунов со своими поганками стали зажигать ёлку наверху, a мальчики, да и все мы, дети, внизу. Что это была за красота! Как ни люблю я рождественскую ёлку, но эта ещё во сто раз красивее. Что-то такое необыкновенное, точно в сказке. Кругом темно-темно кажется, a площадка с ёлочкой так ярко освещена. M-me Рутыгина предложила петь хором, и мы все, конечно, с радостью стали подтягивать.
…И КАЖЕТСЯ, ЧТО Я ВСЕХ-ВСЕХ ЛЮБЛЮ, И БОГА, И ЛЮДЕЙ, И ДЕРЕВЬЯ, И ЛУНУ, ВСЁ, ВСЁ…
Ужасно я люблю ночь, и пение, и луну, a она, милая, так и стала над ёлкой. У меня что-то будто сжимается в сердце, но не грустно мне, a как-то тихо-тихо, хорошо-хорошо, и кажется, что я всех-всех люблю, особенно люблю, и Бога, и людей, и деревья, и луну, всё, всё… Даже как-то плакать хочется, a всё-таки весело…
Когда ёлка догорела, мы собрали с неё все фонарики, поели всё, что можно было с неё снять, a потом мужчины развели костёр и стали через него прыгать, мальчики тоже; и нам хотелось попробовать, но ведь в платьях неудобно, как раз юбка загорится. M-me Рутыгина запела: «Наш костёр в тумане блещет», а мы все опять хором подтянули.
Крепко-крепко расцеловала я дорогих моих папочку и мамочку за громадное удовольствие и горячо помолилась и благодарила Бога за то, что мне так хорошо живётся и я так счастлива.
Не успела я приложить голову к подушке, как сейчас же заснула.
Александр Куприн
Ю-ю
Если уж слушать, Ника, то слушай внимательно. Такой уговор. Оставь, милая девочка, в покое скатерть и не заплетай бахрому в косички…
Звали её Ю-ю. Не в честь какого-нибудь китайского мандарина Ю-ю и не в память папирос «Ю‐ю», а просто так. Увидев её впервые маленьким котёнком, молодой человек трёх лет вытаращил глаза от удивления, вытянул губы трубочкой и произнёс: «Ю-ю». Точно свистнул. И пошло [25]– Ю-ю.
Сначала это был только пушистый комок с двумя весёлыми глазами и бело-розовым носиком. Дремал этот комок на подоконнике, на солнце; лакал, жмурясь и мурлыча, молоко из блюдечка; ловил лапой мух на окне; катался по полу, играя бумажкой, клубком ниток, собственным хвостом… И мы сами не помним, когда это вдруг вместо чёрно-рыже-белого пушистого комка мы увидели большую, стройную, гордую кошку, первую красавицу и предмет зависти любителей.
Ника, вынь указательный палец изо рта. Ты уже большая. Через восемь лет – невеста. Ну что, если тебе навяжется эта гадкая привычка? Приедет из-за моря великолепный принц, станет свататься, а ты вдруг – палец в рот! Вздохнёт принц тяжело и уедет прочь искать другую невесту. Только ты и увидишь издали его золотую карету с зеркальными стёклами… да пыль от колёс и копыт…
Выросла, словом, всем кошкам кошка. Тёмно-каштановая с огненными пятнами, на груди пышная белая манишка, усы в четверть аршина, шерсть длинная и вся лоснится, задние лапки в широких штанинах, хвост как ламповый ёрш!..
Ника, спусти с колен Бобика. Неужели ты думаешь, что щенячье ухо – это вроде ручки от шарманки? Если бы так тебя кто-нибудь крутил за ухо? Брось, иначе не буду рассказывать…
Вот так. А самое замечательное в ней было – это её характер. Ты заметь, милая Ника: живём мы рядом со многими животными и совсем о них ничего не знаем. Просто – не интересуемся. Возьмём, например, всех собак, которых мы с тобой знали. У каждой – своя особенная душа, свои привычки, свой характер. То же у кошек. То же у лошадей. И у птиц. Совсем как у