— Чего глаза? — вырвалось у Сани, который до того стоял молча.
— Заслонили, — повторил леший и приложил ладонь к указанной части лица. — Точно платок набросили. Не учуял я того, что лиходейство в моем лесу творится, потому и не знаю, кто этих четверых уходил. И как — тоже не ведаю. Может, просто их резали, может, кудесничали при этом или же заговор какой творили, для которого кровь да смерть людская нужна. Лучше бы, конечно, просто, без всяких там…
— Почему? — снова влез в беседу Ольгин.
— Смерть — она и есть смерть, — пояснил дедок, мусоля дубовый пряник. — Помер человек, пусть даже и скверно — что теперь? Порядок такой в мире, суждено вам, людям, так — родился, небушко покоптил маленько, да и в домовину. Кто раньше, кто позже, тут Стреча да Нестреча спроворят. А вот если какой колдун кровь этих горемык как ключ для заговора использовал или ведьма их души под себя гнуть надумала — то беда. Неровён час, эти четверо так в моем лесу и останутся, на том месте, где жизни лишились. А мне беспокойные души на что? Пользы от них никакой в хозяйстве нет, а вред случиться может. И немалый!
— Это какой же? — на этот раз полюбопытствовал уже Олег.
— Очень простой. Лет через сто, а то и раньше, озлобятся они, тьму в себя пустят, а та начнет пропитывать все вокруг — землю, деревья, кусты. Не успеешь оглянуться, а там вместо поляны уже проплешина черная с деревьями гнутыми, куда даже мне самому соваться неохота. А уж если, неровён час, туда грибника какого занесет, то все — пиши пропало. Не жить ему.
— И впрямь беда, — посочувствовал Евсею Акимычу Ровнин. — И все же не укладывается у меня в голове, что вы совсем уж ничего о случившемся не знаете. Тут же каждая травинка, каждая птичка вам подвластна.
— Говорю тебе, остолбню: не ведаю ничего, — сдвинул косматые брови леший. — Кабы знал — рассказал бы, не сомневайся. Мне, знаешь, тоже не по нраву, когда невесть кто в моих владениях смертоубийство творит. Да еще без дозволения, будто меня вовсе нет. Нешто так можно?
— Мне бы тоже не понравилось, — в очередной раз согласился с лесовиком Олег.
— А главное, понять не могу — каким макаром мне глаза отвели, — тряхнул бородой Евсей Акимыч. — Чай, не первый век на свете живу, всякое повидал. С ведьмами знался, с колдунами, даже пару волхвов из настоящих, старых, застал. Малым совсем, но помню, как они от Земли да Неба силу черпали и что с ней творили. А такой волшбы не знаю. То ли старый стал и жизнь сильно впереди бежит, то ли вовсе не нашей земли она, потому мне и незнакома.
— Хм, — потер подбородок Олег. — Интересно. А что, Евсей Акимыч, волкодлаки такое учудить не могли?
— Ты про Герасима, что ли? — глянул направо леший. — Паря, ты в своем уме? Эти серые давно больше люди, чем волки. Через нож не всякий раз перепрыгнуть могут, какое им со мной тягаться? Так что давай на них не греши. Да и спокойная эта стая, им людские сердца не нужны. Дед Герасима, Зосима Никитич — вот тот да, падок был на человечину, не одного горемыку задрал. Особливо летом уважал припоздалых путников по лесу гонять. Веселило это его, кровь заставляло играть.
— Вот же… — Ольгин фразу не закончил, проглотив последнее слово.
— И не говори, — неожиданно согласился с ним леший. — Мне тоже такие забавы не по нраву были, мы с ним даже повздорили крепко. Хотел я уж его деревом каким прибить, из тех, что постарее да потяжелее, но не пришлось. Из города приехали двое удальцов, навроде вас, вежливые да хваткие, да со старого хрыча Зосимы шкуру и сняли. Подрал он их, конечно, порядком, причем одного крепко, но я за добро всегда плачу добром, не пожалел для молодцев снадобий своих.
Олег прикинул так и эдак, выходило, что случилось это все либо еще при царе-батюшке, либо в двадцатые годы. Но первый вариант был наиболее возможен, ибо у волкодлаков вообще здоровье отличное, а у вожаков — вдвойне.
— С тех пор у меня с серыми дружба врозь, — закончил свой рассказ леший. — Затаил Переслав на меня обиду за то, что я помог тем, кто его папашу выпотрошил. Ну и Герасим, ясно, так же думает. А мне до них и дела нет. В лесу они не безобразят, зверя без меры не берут, ковы мне не чинят, так что ругаться не на что. Но и я на их хутор — ни ногой.
— А далеко тот хутор? — спросил у дедка Олег.
— Свой глазок смотрок? — чуть ехидно осведомился у него леший. — Хотя ты человек казенный, так что понимаю. Слова словами, а потрогать надо.
— Надо, — подтвердил Ровнин. — И потом, ну как Герасим этот смекнул что? Он же зверь, значит, чутье у него будь здоров какое.
— Может, и так, — помедлив, совой ухнул лесовик. — Он ведь на ту полянку прибегал, было. А и что? Сходи поговори.
— Это ведь куда-то туда? — показал направо Саня. — Да? А дорога прямо до хутора идет? Там вообще проехать можно?
— Давайте-ка я вас лучше лесом проведу, — подумав, предложил Евсей Акимыч. — Оно быстрее выйдет.
— Вот за это благодарим сердечно, — приложил ладонь к груди Олег, наслышанный про тайные лешачьи тропы, по которым можно путь сократить не вдвое, а вдесятеро. — А если еще на ту самую полянку, где людей убили, меня сводите, то и вовсе нет слов! Если по дороге, конечно.
— Чего это только тебя? — удивился Саня. — А меня?
— Ты тут оставайся, — велел ему Олег, — за машиной пригляди. Народ у нас,