Даже Илья Алексеевич, обычно такой словоохотливый, не рассказывал баек. Он сидел на своем коне, кутаясь в толстый бараний тулуп, и смотрел вперед, на ухабистую дорогу, пустыми, уставшими глазами. Лишь время от времени покрикивал на лошадей.
К полудню, когда мороз чуть ослабел и в небе появилось бледное, безжизненное пятно солнца, показались знакомые зубцы стен «родного» города. Ощущение было странным… Будто возвращаешься из другого, более жестокого и простого мира, где все решается силой и скоростью, обратно в этот каменный лабиринт со своими условными правилами и скрытыми ножами.
У восточных ворот, тех самых, через которые уезжали, нас остановил патруль городской стражи — трое в синих шинелях, с дубинами на поясах. Илья, тяжело вздохнув, слез с телеги, полез в свой потертый кожаный портфель за бумагами и кожаным кошельком.
Теперь, на виду у всех, внутри городских стен, уклоняться от пошлины на ввозимый товар было уже нельзя — это дало бы формальный повод для конфискации всего груза. Он отсчитал деньги — пачку хрустящих кредитных билетов, — стражник пробурчал что-то неразборчивое, осмотрел телеги и, заметив тела, просто отвел взгляд.
То ли это было в порядке вещей в городе, то ли ему было плевать на то, что происходит не в его вотчине. Он сверил печати на сопроводительных бумагах с каким-то своим списком и нехотя махнул рукой.
Мы провели обоз по знакомым, теперь шумным и людным улицам мимо лавок, трактиров, мастерских. Звуки города — грохот колес по булыжнику, крики разносчиков, звон колокольчика повозок на Духе — били по ушам после деревенской тишины дороги.
Дом купца Горохова оказался большим, двухэтажным, каменным, с кованой решеткой на окнах первого этажа и вывеской с позолотой. У ворот уже суетились приказчики.
Илья спрыгнул с телеги, обменялся с подошедшим Марком крепким, молчаливым рукопожатием, потом с Романом. Потом его взгляд нашел меня в толпе бойцов. Он кивнул, коротко и четко.
— Спасибо. За все. Если что — ты знаешь, где меня найти. Я в долгу.
Он развернулся и сразу пошел отдавать распоряжения по разгрузке. Его голос, ставший вдруг жестким и командным, зазвучал над двором. Наша работа была закончена.
Мы, бойцы, понуро, ковыляя от усталости и невыспанности, поплелись к «Косолапому Мишке». Лошадей увели в конюшню во дворе, седла и вьюки сбросили в углу подсобки.
Воздух в трактире, пропитанный вечными запахами кислого пива, щей и дешевого табака, после морозной свежести дороги теперь казался почти уютным, густым и обволакивающим. Марк, не снимая потертой кольчуги и не вытирая грязь с лица, мрачно бросил в общую тишину:
— Ждите здесь. Не расходиться. — И, не глядя ни на кого, вышел в боковую дверь, направляясь, очевидно, прямиком к Червину для доклада.
Остальные расселись за столами кто где. Кто-то, проголодавшись, заказал у хмурой служанки миску похлебки или даже две. Кто-то просто уставился в затертую, исцарапанную деревянную столешницу, положив голову на руки.
Я выбрал столик в дальнем углу у печки, прислонил колун к стене рядом, и смотрел на свои руки, лежащие ладонями вверх. На ссадины на костяшках, на темные, въевшиеся полосы под ногтями, на тонкие белые шрамы от старых порезов, которые теперь дополнились свежими. Внутри была пустота, как после сильной лихорадки, и гулкая, всепоглощающая усталость, которая, казалось, пропитала каждую кость.
Марк вернулся через полчаса, может чуть больше. Его лицо, всегда серьезное, теперь ничего не выражало, было как каменная маска. Он остановился посреди зала, и все присутствующие сами собой замолчали, подняв на него взгляды.
— Похороны завтра, на рассвете, — сказал он четко, без предисловий. — На нашем кладбище за рекой, у старой часовни. Всем явиться в полном составе. Семья Севы получит выплату из общей казны. Семьи Петра и Алексея — тоже. — Он сделал короткую паузу, его взгляд медленно обошел зал и в конце концов нашел меня в полутьме моего угла. — Саша. Червин ждет. Сейчас. У себя.
Я встал. Суставы затрещали — тело протестовало против движения. Медленно прошел за Марком вглубь трактира по темному коридору — к той самой потайной двери, ведущей в кабинет Червина.
Марк постучал. Из-за двери послышался негромкий голос. Деревянная панель отъехала и нам открыли дверь. Марк остался снаружи, а за мной дверь закрылась
Марк отворил тяжелую дверь, пропустил меня внутрь коротким кивком, сам оставшись снаружи и закрыв дверь за мной.
Червин сидел за своим массивным, темным дубовым столом, заваленным бумагами. При моем появлении его лицо неожиданно расплылось в широкой, искренней, почти отцовской улыбке. Он даже встал, обошел стол и хлопнул меня по плечу, удерживая хватку на секунду дольше, чем нужно для обычного приветствия.
— Саша! Наконец-то! Садись! Садись, не стой. — Он вернулся на свое место, его глаза, острые и проницательные, теперь блестели неподдельным одобрением. — Марк только что отчитался. Подробно. От первого до последнего удара. — Червин откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. — Ты… ты, парень, превзошел все мои, да и, думаю, чьи бы то ни было ожидания. Знаю, что потеря своих — тяжело. Сева был хорошим парнем. Но то, что ты сделал… Держать оборону, когда на тебя вышел носитель Сердца, а потом не просто выстоять, а одолеть его, да еще и помочь Марку расправиться со вторым… Без тебя, я сейчас понимаю, отряд мог бы и не выстоять. Или потерять в разы больше людей. А главное — шелк был бы украден почти наверняка. Контракт оказался бы сорван, репутация подмочена. Ты не просто укрепил свой статус в банде. Ты спас всю операцию. И честь «Червонной Руки» перед заказчиком. Серьезно. Спасибо.
Его слова были теплыми, но и тяжелыми, как настоящие медали, которые вешают на грудь. Я кивнул, чувствуя, как где-то в глубине, под слоем горечи и вины, шевельнулось смутное, глупое удовлетворение. Признание. От того, кто что-то значил.
— Я старался. Как вы и говорили перед отъездом — нужно было не просто драться, а показать себя. Показать, что я — за своих. Что моя сила — для банды.
— Именно! — Червин ударил ладонью по столу. Он явно был в отличном расположении духа. — Ты все правильно понял. И что главное — правильно сделал. Но… — Его широкая улыбка вдруг сползла с лица, как плохо приклеенная маска. Мышцы вокруг рта и глаз напряглись, выражение стало жестким, деловым, каким я привык его видеть. — Есть один нехороший момент. Как я понял, у вас накануне отъезда была… стычка с городской стражей. Это правда?
В животе у меня похолодело, будто