Вирр ел жадно, урча глубоко в горле, прижимая лапой свой кусок ко мху, отрывая большие куски. Потом мы просто сидели у потрескивающего огня, отгоняющего морозную тьму. Он пристроился рядом: тяжело вздохнув, положил свою массивную теплую голову мне на колени и почти сразу заснул, посапывая носом, дергая во сне лапами.
Я гладил его по холке, чувствуя под ладонью упругий, растущий рельеф мышц, твердость костяка, и смотрел на яркие зимние звезды, пробивавшиеся сквозь черный узор ветвей кедра.
Никаких мыслей о бандах, о деньгах, о целях, о смертях. Только тишина, прерываемая треском углей, и глубокий, первобытный покой.
Утром, когда солнце только тронуло розовым верхушки самых высоких сосен, пришло время уходить. Вирр проснулся моментально, как только я пошевелился, убрав руку.
Встал, отряхнулся — снег слетел с его шерсти облачком.
— Мне нужно назад, — сказал ему тихо, почесывая за основанием уха, где шерсть была особенно мягкой. — В город. Там… недоделанные дела. Но я вернусь. Скоро. Обещаю. Ты не уходи далеко отсюда. Оставайся где-то тут, недалеко. Понимаешь меня?
Он ткнулся носом мне в ладонь, потом облизал ее длинным языком, как бы ставя печать. Казалось, он понимал. Не слова конечно, но интонацию, серьезность и грусть в голосе, жест прощания.
Волчонок не пытался следовать за мной, когда я, отряхнувшись, тронулся в обратный путь, лишь сел на краю поляны, поднял морду к светлеющему небу и завыл. Долгий, чистый, тоскливый звук, который проводил меня и долго еще висел в морозном воздухе, смешиваясь со скрипом снега под ногами.
Я вернулся в Мильск. У ворот, по уже сложившейся странной, необъяснимой традиции, купил у того же уличного торговца леденец на палочке — красно-белый, полосатый, липкий и приторный.
Рассасывая его, почти бесцельно бродил по ожившим улочкам. Ноги несли меня сами, пока ум, отдохнувший в лесу, снова, уже без надрыва и злости, возвращался к нерешенной задаче, как к неразгрызаемому ореху.
Общая цель. Что может сплотить одиночек, у которых нет ничего общего, кроме силы? Ни одна вменяемая идея не приходила. Абсолютно никакая.
И тогда я заметил, что ноги снова принесли меня к Академии Топтыгиных. На этот раз пришел гораздо раньше, чем в прошлый. Учебный день только начинался.
К высоким чугунным воротам академии со всех сторон стекались ученики: молодые люди и девушки в хорошей, теплой, часто форменной одежде, с кожаными сумками и свертками под мышкой, с книгами в руках. Их лица, розовые от мороза, были оживленными, они переговаривались, смеялись звонко, образовывая небольшие группки.
Я отступил в глубокую тень чужого подъезда напротив, прислонился спиной к ледяной каменной стене и наблюдал, бездумно облизывая сладкий, тающий леденец, чувствуя, как сахар щиплет язык.
И вот тогда я увидел его.
Федю.
Он шел один, по самому краю тротуара, в стороне от всех, будто старался быть как можно незаметнее, слиться со стеной. Я бы не узнал его с первого взгляда, если бы не въевшаяся в память, чуть развалистая, с легкой косолапостью походка, которую не могла скрыть даже эта… эта тень, в которую он превратился, страшно, до неузнаваемости похудев.
Щеки впали, обтягивая скулы, глаза глубоко ушли в темные, синюшные круги, будто он не спал неделями. Когда-то крепкая, коренастая фигура теперь казалась хрупкой и сгорбленной, будто невидимый, но страшный по весу груз давил ему на плечи, заставляя сутулиться.
Он не смотрел по сторонам, не поднимал головы. Его взгляд был прикован к серому тротуару. В нем не осталось и следа той наглой, порочной жестокости, что была в деревне. Не было даже привычной озлобленности. Лишь усталая, безразличная покорность.
Я смотрел на него не отрываясь, и во рту вдруг стало горько и противно от приторно-сладкого вкуса леденца. Мне не было жалко Федю. Совсем. Ни капли. Он это заслужил.
Заслужил каждым своим издевательством, каждым ударом, каждой подлой выходкой. Мир, в который он так слепо и жестоко стремился, который превозносил над всем деревенским, взял его, вошедшего через подлый донос, и медленно, но неумолимо перемолол в труху.
И теперь он был здесь — жалкий, разбитый, одинокий, всеми отвергнутый кусок былой злобы. Таков был его выбор. Его путь. И таков был его закономерный, логичный конец.
Я проводил глазами Федю и еще несколько минут стоял в тени подъезда, наблюдая, как последние ученики скрывались за тяжелыми дубовыми дверями академии. А потом заметил ее.
Фая шла с другой стороны площади. Не одна, а в небольшой компании: две девушки в таких же добротных шубках, как у нее. Они о чем-то оживленно болтали, смеялись, как и в прошлый мой визит сюда. У нее все было в порядке. Но не только это привлекло мое внимание.
Я рефлекторно сузил глаза, активируя духовное зрение. Внутри нее, четко и ярко, горели Духовные Вены. Не те скупые ручейки, что пульсировали в ней на плацу в деревне во время нашего боя. Это была развитая, разветвленная сеть, похожая на корневую систему мощного дерева.
Каналы пульсировали ровным уверенным светом, от центра груди расходясь к конечностям. Средняя стадия. Твердая, стабильная средняя стадия Вен Духа. Всего за несколько месяцев.
Для такой юной девушки, в академии, где, как я понимал, имелось много конкурентов из магических семей, у которых гораздо больше ресурсов, — это был поразительный результат.
В этот самый момент, как будто почувствовав мой прошедший через мир Духа взгляд, Фая резко повернула голову. Ее глаза метнулись по площади, изучив толпу прохожих, и на секунду зацепились за мою фигуру, стоящую в глубокой тени подъезда.
Ее улыбка не пропала, но в глазах мелькнуло мгновенное, чистое удивление. Она что-то коротко сказала своим спутницам и, оставив их у ворот академии, быстрыми легкими шагами направилась ко мне через мощеную площадь.
Убегать или притворяться, что не узнал, не имело смысла. Да и не хотелось. Я вышел из тени навстречу, выбросив палочку от леденца в желоб водостока.
Она остановилась в двух шагах, ее взгляд пробежал по моему лицу, скользнул по рваной, не по сезону легкой рубахе, торчащей из-под старой куртки.
— Саша, — улыбнулась она. — Ты в городе. Хорошо выглядишь.
— Ага, — подтвердил, кивнув. — Ты тоже хорошо выглядишь. Твои опасения, похоже, не оправдались. И прогресс Духа чувствуется.
Она чуть выпрямилась, плечи расправились, в позе появилась легкая, естественная гордость, но без былой надменности.
— Спасибо. Академия дает много. Преподаватели серьезные. И практика, конечно. По расписанию и сверхурочно. А ты как? — Ее взгляд снова стал оценивающим. — Выглядишь… крепче. Сильнее. Освоившимся. Значит, твои дела тоже идут вверх?