— Зачем тебе это? Он мертв. Он был инструментом в руках врага, не более.
— Чтобы знать, — ответил я просто, не отводя глаз.
Он помедлил, изучая мое лицо, потом медленно кивнул, будто что-то понял.
— Узнаю. Постараюсь. У него наверняка были родные где-то — жена, дети, старые родители в деревне. Их найдут, поговорят. Выяснят.
— Спасибо.
Я повернулся и пошел к выходу с ринга, к темной деревянной лестнице, ведущей наверх.
— Куда? — спросил Червин в спину.
— На улицу, — ответил, не оборачиваясь. — Подышать. Голова гудит от всего этого. Нужен холодный воздух.
— Осторожнее, — его голос догнал меня, окрашенный тревогой и предупреждением. — Он сейчас зол, унижен и, возможно, от этого глуп. Не гуляй долго. И уж точно не в одиночку. Возьми кого-нибудь из наших.
Я лишь поднял руку, показывая, что услышал и понял, но не остановился и не оглянулся. Мне отчаянно нужно было холодное, зимнее ночное небо над головой, а не эти низкие, давящие своды.
И нужно было подумать. На холодную голову. О деньгах. О новых, верных бойцах. И о том, как выполнить сегодняшнее, данное в гневе обещание Ратникову так, чтобы от этого не рухнула вся хрупкая, прогнившая с одной стороны конструкция под названием Червонная Рука. А вместе с ней — и мои шансы добраться до Вязьмы.
Шел, не выбирая направления, просто двигаясь вперед по пустым, заснеженным и тихим улицам спящего Мильска. Ворота города были еще наглухо закрыты, так что наружу не выбраться, как бы ни хотелось. В голове, постепенно прояснявшейся от холода, крутились обрывки мыслей — как щепки в водовороте, сталкиваясь и разлетаясь.
Деньги. Новые бойцы. Две четкие, невыполнимые на вид задачи, которые Червин обозначил как единственные пути к победе.
Первая — финансы — казалась мне непреодолимой стеной, гладкой и без единой зацепки. Я не разбирался в экономике и бухгалтерии. Не знал, как устроено фальшивомонетничество изнутри, какие нужны связи, материалы, навыки, где брать особую бумагу, как смешивать краски.
Даже если бы волшебным образом узнал, все прибыльные, масштабные схемы в городе наверняка уже давно поделены между бандами. Новые же потребуют вложений и долгой, рискованной раскачки, на что у меня и Червонной Руки не было ни средств, ни времени, ни кредита доверия. Лезть в эту область, будучи полным профаном, — все равно что идти в бой с завязанными глазами и связанными руками.
Оставался второй вариант: люди. Сильные, верные. Задача тоже адская, но здесь у меня хотя бы была какая-то почва под ногами, понимание среды.
И я знал, где искать физическую силу. Там, где сам недавно был инструментом и товаром. Подпольные бои. Арена, куда стекались те, кто ценил грубую мощь и умел ее применять на деле.
Но как их привлечь на нашу сторону, а не просто нанять? Деньги? У Червина их не было в избытке, а многие из этих драчунов шли на ринг не только и не столько ради заработка. Им требовалось… что? Признание? Цель? Что-то большее, чем просто еженедельная драка за пару рублей и минутную славу под сводами вонючего склада.
Я свернул в знакомый переулок: ноги сами несли меня к дому Пудова. Окна его квартиры были темными, безжизненными. Я постучал в дверь. Сначала тихо, потом настойчивее, костяшками пальцев.
Изнутри послышалось невнятное бормотание, шарканье босых ног по полу, и наконец дверь со скрипом приоткрылась. Гриша стоял на пороге, закутанный в грубое шерстяное одеяло. Лицо было помятым, невыспавшимся, глаза щурились и слезились от резкого перехода к свету лампочки, которую он, видимо, зажег, услышав стук.
— К-кто там… Саша? — Он протер глаза кулаком. — Ты чего в такой час? Праздник что, кончился?
— Кончился, — коротко, сухо подтвердил я. — Навсегда для одного. Мне нужно поговорить. Сейчас.
Он вздохнул и отступил, пропуская меня внутрь.
— Говори тогда.
Я остался стоять посреди комнаты, не снимая куртки.
— Бойцы, — начал без предисловий. — С наших подпольных боев. Какой, по-твоему, реальный шанс собрать таких, объединить под знамена Червонной Руки? Не просто нанять на разовую работу или драку. А завербовать по-настоящему. Сделать частью банды.
Гриша медленно поднял на меня взгляд усталых, покрасневших и полных глубочайшего скепсиса глаз.
— Шанс? Реальный шанс? Нулевой. Практически абсолютный ноль. Большинство из этих ребят — законченные одиночки по натуре, по духу. Они в большие банды на постоянку не идут специально. Им не нужны чужие правила, чужие разборки, чужие долги. Они дерутся за себя. Только за себя. За деньги — да, конечно. За славу иногда, за уважение в узком кругу. За простое ощущение, что они сильнее того парня напротив. Их нечем будет приманить. Деньги? У Червина, если я правильно понимаю расклад после вчерашних твоих рассказов, с деньгами сейчас туго. Да и суммы нужны будут запредельные, чтобы перевесить их врожденное нежелание кому-то подчиняться и за кого-то умирать. Авторитет банды? Для них Червонная Рука — просто еще одна группировка на карте, не лучше и не хуже Лисьих Хвостов или Берестянников. Ничего уникального. Нет, брат, это глухая стена.
Его слова, грубые и прямые, лишь подтверждали мои собственные, еще не до конца оформившиеся опасения. Но сдаваться просто так, не попытавшись найти хоть какую-то трещину, было не в моих правилах.
— Значит, нужна не просто нажива, не просто жалованье, — настаивал я. — Нужна причина. Общая, большая цель. Что-то, что зацепит даже таких отъявленных индивидуалистов. То, ради чего они согласятся сжать кулаки вместе.
Он хмыкнул, почесал свою макушку.
— Цель? — переспросил с оттенком насмешки, тут же перешедшей в усталое раздражение. — Какую такую цель ты им предложишь, гений? «Давайте вместе грабить богатых еще эффективнее»? Это все уже есть, этим каждая контора занимается. «Защитим наш общий район от чужаков»? Так они, эти бойцы, из разных кварталов, им на чужой район плевать. «Свергнем городскую администрацию или самих Топтыгиных»? — Он фыркнул громче, с откровенным сарказмом. — Это уже даже не смешно. Пойми, у этих парней нет единой, общей боли. У каждого своя личная заноза. Один драться идет, чтобы семью в деревне прокормить и долги отдать. Другой — чтобы забыться, заглушить в себе что-то, что грызет изнутри. Третий — чтобы доказать что-то самому себе или там, допустим, призраку отца. Четвертый — просто потому, что не умеет ничего другого и адреналин ему как воздух. Связать этот разрозненный сброд в один кулак единой идеей… это нереально.
Мы молчали минуту, может, две. В комнате было слышно только тяжелое дыхание Гриши и тиканье дешевых настенных часов. Я ломал голову, мысленно перебирая и отбрасывая один за другим возможные варианты,