Ночью, среди любовных игр, Таюна еще несколько раз повторяла то, что теперь он принадлежит ей и надо забывать остальных. Иван, смеясь, соглашался:
– Да я и так только твой! Жену я не люблю, и никогда не любил. Да и всем остальным бабам тоже далеко до тебя!
Довольная эвенка прижималась к нему и начинала, играя, покусывать его то здесь, то там. Проснулся он, как всегда, один. Ехать страшно не хотелось. Представив, что этой ночью он не увидит и не почувствует знакомое тело, он даже застонал. Это что – я втрескался? Он давно считал, что любовь это что-то киношное, чему нет места в настоящей жизни. Не испытав настоящего чувства раньше, он не мог сравнивать. Болезненная страсть к лесной девушке может была любовью, а может нет. Но жить без неё он не хотел. Что мне там десять дней делать? – думал он, пробираясь на снегоходе через сугробы. – Побуду дней пять, дочку увижу, и назад. При воспоминании о дочке, губы расплывались в улыбке. Он представлял, как она с визгом кинется ему на шею и начнет кричать:
– Папка, папка приехал!
Он уже давно отложил ей в подарок самого красивого соболя. Потом поведет по магазинам, пусть выбирает, что захочет – денег нынче у отца не меряно.
Когда он выехал из тайги и впереди засветились огни поселка, словно морок спал с его глаз. Черт, что это было со мной, там в лесу? Откуда взялась эта Таюна? Ему стало страшно – что-то невозможное происходит с ним. Не может быть такой чертовщины на самом деле. Надо скорей домой, там посидеть и все обдумать.
Он подъехал к знакомым воротам. Пес за забором залился лаем, но вдруг замолк и начал радостно повизгивать. Учуял хозяина, обрадовался Смирнов. Он вошел в калитку, потрепал вилявшего хвостом цербера и начал открывать ворота. Что-то не то. Обычно, жена в это время уже выскакивала и сама открывала ворота. Она прекрасно знала, когда он обычно приезжает и в эти вечера уже дежурила у окна.
Он загнал снегоход с прицепленными нартами, закрыл ворота и направился в избу. Нехорошее предчувствие сжимало сердце. Никто не встретил его и у порога. Хотя свет горел везде, никто на вышел ему навстречу. Не разуваясь, он прошел через кухню и зал, заглянул в спальню.
Жена не спала. При виде Ивана она попыталась встать, но только застонала и тихо опустилась обратно на кровать. Худое, изможденное лицо осветилось радостью.
– Наконец ты приехал. Думала, не доживем, не увидим уже…
Не слушая её, он хриплым от страха голосом спросил:
– Анечка где? С ней что?
Жена приподняла одеяло. Рядом с ней спала дочка. Смирнов почувствовал, что глаза начало резать. Плачу, что ли? Девочка исхудала. На бледном лице горел болезненный румянец. Дыхание было прерывистым. Вдруг она закашлялась и проснулась.
– Мама…– плача потянулась она к матери.
– Доченька, – прижала та её голову к себе. – Посмотри, папа приехал.
Девочка повернула голову к отцу. На миг в её глазах вспыхнула радость. Но кашель опять начал трясти худенькое тельце и она в изнеможении упала.
Все это время Смирнов стоял, не в силах что-нибудь предпринять. Наконец, он бросился к кровати.
– Доча, доченька! Что с тобой?
Девочка обняла отца слабенькими руками и беззвучно заплакала.
– Что с ней?! – повернул он искаженное злостью лицо к жене. – Ты куда глядела? Врачи где?
Та, сама измотанная болезнью, заплакала от несправедливых слов.
– Не знаю…врач только уехал…ничего не могут определить. Анализы в город отправили. Кучу лекарств выписали, ничего не помогает…
– Давно началось?
– С неделю…ничего мы не ели, не простывали…не знаю, что и думать, как проклял кто…
Смирнов осторожно уложил девочку, поправил одеяло. Надо действовать. Сейчас подыму всю эту сраную больницу, если нет – днем, пусть самолетом отправляют в город. Его практический мозг сразу начал просчитывать, что сделать в первую очередь. Куда, кому и сколько денег вложить. Тьфу, черт, надо же сани разобрать. Он, наконец, подошел к жене. Коротко обнял и поцеловал.
– Все. Лежи. Я сейчас с санями управлюсь, займусь вами.
Жена потянулась к нему, но он быстро убрал руки и поднялся. В это время на дворе зашелся лаем Байкал.
– Ваня, выйди…может доктор? Он обещал еще приехать.
Смирнов распахнул калитку. На него испуганным виноватым взглядом глядел орочон Коля.
– Тебе чего? – недобро спросил Иван. – Не до гостей мне. Завтра приходи.
Однако, Коля не двинулся с места. Глядя в глаза охотнику, он задал вопрос, от которого Иван вздрогнул.
– Видела шаманку?
Почему-то Смирнов сразу понял, что Коля спрашивает про Таюну. Но не стал отвечать, а переспросил:
– Какую шаманку? Ты чё тут с ума сходишь?
Он попытался закрыть калитку. Но маленький эвенк мертвой хваткой схватился за ручку. Глаза его понимающе ожили.
– Значит, видела…
Он обреченно сгорбился и закачался в искреннем горе.
– Что я сделала, что сделала…
Он, виновато заглядывая в глаза Смирнову, вдруг заплакал.
– Прости, Ванька. Прости Колю…
Не понимающий Иван хотел уже оторвать орочона от дверей и уйти, но тот вдруг сказал:
– Ванька, это она бабу твою и дочку убивает…
Смирнов схватил старика за грудки и подтянул к себе.
– Ну-ка повтори! Кто – она? Кто убивает мою дочку?
– Таюна. Она тебя захотела. Ты молодой, здоровый. Я такой был…
Иван быстро задернул старого охотника во двор и захлопнул калитку.
– Рассказывай!
– Долго это, Ваня…
– Ничего, ты по-быстрому рассказывай.
Смирнов оглянулся, куда бы? И потащил эвенка в баню.
То, что рассказывал орочон, было повторением истории Смирнова. Давным-давно, сразу после войны, старики в роду Коли делили участки для охоты. Был один богатый участок, который никто не хотел брать. С плохой славой. Там, на горе, в самой вершине распадка, была похоронена шаманка из старого исчезнувшего рода. Её берестяной гроб уже больше века висел там, на старой лиственнице. Коля был тогда молодой, собирался брать жену, надо было много шкурок – он согласился на этот участок. Молодость ничего не боится, тем более дурных слухов.
Поставил чум и, в первую же ночь, к нему пришла девушка. Все остальное Смирнов мог бы рассказать и сам. Коля стал самым богатым охотником. Только вот возвращаться из тайги оказалось не к кому. Заболела и умерла его будущая жена. Потом, в одночасье, померли все его родственники – родители, братья, младшая сестра и даже племянник. Не осталось никого, кто бы ждал его тут, в жилухе.
Смирнов сидел молча,