— Господин Григор и его кортеж… С горы сошел сель. Дороги больше нет. Ваш отец погиб.
Я теряю дар речи. Мое платье больше не кажется нарядным. Годовщина свадьбы никогда не будет для меня радостным днем. До конца моей жизни я не смогу испытывать в эту дату ничего, кроме боли.
Муж поддерживает меня за плечи. Звуки доносятся до меня глухо, ни один из них не имеет смысла. Я теперь навсегда одна. У меня даже слезы не текут. Такое горе в брачную ночь.
— Прости, Кэйри, — шепчет мой муж. — Мне придется оставить тебя одну. Исполнить супружеский долг будет оскорбительно, а спать в одной постели — странно.
— Пришли Жанин, — прошу я одними губами.
Хочу снять платье. Сбросить его горой шелка к ногам. И сделать это надо с особенной аккуратностью — подарок папы. Теперь последний.
Воспоминания ничего не стоят. Теперь, когда я знаю, что за человек мой муж, все это и вовсе причиняет страдания. Я чувствую к нему отвращение, чувствую отвращение к тому дню, который забрал у меня отца.
Теперь, когда я смотрю на вещи под другим углом, я знаю, почему он так тянул время с платьем, изображал из себя наивного неумеху — не хотел изменять моей мачехе.
Мне больше не кажется благородством то, что он оставил нашу спальню и дал мне спокойно оплакать отца. Ему было плевать на мои слезы. Номдар не хотел их видеть и слышать.
За всеми его поступками стоят грязные мотивы.
Его смерть больше не кажется несчастным случаем — все как по нотам. Я жена, но больше не дочь. За моей спиной никого нет! Номдар любит Вендру, верен ей. Даже наш брак не обязывает его должен спать со мной: траур — такой благовидный предлог.
Но он сказал, что я покину дом утром? Неужели так быстро.
— Ты сегодня исчезла из поля зрения моих людей, — говорит муж.
— Прости, мне нужно было на могилу к отцу…
Я склоняю голову.
— На могилу к отцу, — передразнивает меня Номдар. — Как же достал твой вечно унылый вид, Кэйри! Три месяца — достаточный срок, чтобы пережить потерю! Да сколько можно лить слезы и бросаться на людей. Ты жалкая! Слабачка. Как вообще можно было к тебе что-то чувствовать?
Так он чувствовал? Я удивленно смотрю на него. Разве я не стала частью игры, в которую меня вовлекли с определенным умыслом.
— Ты не любил меня? — горько вздыхаю я.
Мне очень больно, потому что как бы я ни готовила себя к этому разговору, у меня все же была надежда, что Номдар не только притворялся.
— Нет, — бросает он мне. — Наивная ты дурочка. Ладно хоть с отцом попрощалась. Больше у тебя такой возможности не будет, поняла?
— П-почему? — запинаясь спрашиваю я.
— П-потому! — хохочет он, передразнивая. — Я тебя продаю. С этого момента ты в этом доме не хозяйка. Завтра тебя отвезут на торги, а до того посидишь под замком. Мне очень не понравилось твое сегодняшнее своеволие.
Я пугаюсь и радуюсь одновременно. До завтрашнего дня он не успеет обнаружить пропажу денег из сейфа и моих документов. Только надо изобразить удивление, чтобы он не заподозрил, что я заранее знала о его планах. Наверное, я должна его умолять.
У меня нет никакой надежды, поэтому унижаться не хочется. Но разве это не удивит Номадара? Не заставит его задавать вопросы?
— Что ты такое говоришь? — шепчу я, отступая.
— Я твой единственный родственник по закону, кроме мачехи. Но, как догадываешься, Вендра меня поддерживает. Ты не одарена. Я имею право распорядиться твоей жизнью, как пожелаю. Что непонятно?
— Номдар, не делай этого. Ты же мой муж! Лучше разведемся.
— Разведемся? — хохочет он. — Запросто. Мы станем никем, как только твой новый хозяин наденет на тебя ошейник и воспользуется тобой. С этого момента ты официально перестанешь быть моей женой. Фактически, это развод.
Мне отвратительно это слышать, но я на полном серьезе предлагаю:
— Давай поделим имущество, и я просто уйду. Никогда тебя не побеспокою. Никакой обиды держать не стану. Подпишу все, что скажешь.
— Это ты сейчас так говоришь. А через год решишь, что устала от безденежья и оспоришь наше соглашение, потребуешь наследство, долю в особняке.
— Особняк и так мой! — возмущаюсь я.
— Ну вот, уже началось, — закатывает глаза муж. — Нет, ждать, когда тебя перемкнет, и ты явишься мотать нервы я не буду.
— Ты не можешь так поступить! — я почти плачу. — Подпишу все, что хочешь — дарственные, развод, отказ от прав.
В глазах Номдара мелькает сомнение.
— Умоляю. Я ведь тебе ничего плохого не сделала, — заканчиваю я тихо. — Все, что скажешь…
Муж смотрит на меня почти с жалостью. Я начинаю надеяться на хороший исход.
— Нет, Кэйри, — наконец, говорит он. — Мне не выгодно, чтобы ты получила развод. Я не отдам тебе ни гроша. Не оставлю ни единого шанса прибрать к рукам хоть малюсенькую часть наследства. Не для этого я столько времени окучивал тебя и твоего папочку. Уйдешь из дома в том, что на тебе! И то, если я буду достаточно добр.
Я не хотела плакать, но мне теперь очень больно. Очень. Горло перехватывает как удавкой.
— Охрана, — зовет Номдар магией.
Входят двое его людей.
— В цепи и вниз. Под замок. Мне не нужны фокусы и сюрпризы от бывшей хозяйки дома.
Один из магов удерживает меня, другой в это время застегивает на мне браслеты кандалов. Я вырываюсь, кричу. Слезы текут по щекам.
— Привыкай Кэйри. Рабынь часто держат в цепях. Я просто даю тебе возможность смириться с участью в родных стенах.
Продажа
Меня тащат вниз. Вталкивают в комнатенку. Это кладовая, но у нас их много и конкретно эта пуста. Тут очень холодно — все же подвал. Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Вот уж не думала, что Номдар отдаст приказ меня запереть. Это обидно сверх всякой меры. Я прижимаюсь к стене. С каждой минутой все больше замерзаю. Ночь тут аукнется мне весьма дорого.
Самое паршивое, что присесть или прилечь я не могу — полы ледяные. Ноги замерзают сквозь домашние туфли. Я настолько унижена и растоптана, что нет сил плакать. Нет сил держаться. Я не могу поверить, что со мной так поступают.
Холод жесток, пытаюсь обратиться к магии и до меня доходит!
Кандалы не просто способ меня растоптать. Цепи не простые — поглощают магию. Моя сила, хоть и нехитрая, но заблокирована.
Остается только ходьба и бег по