Один из них, самый упрямый, вдруг рванул вперёд. Его силуэт вынырнул из дыма, глаза пылали ненавистью. Я поднял клинок и встретил его удар лоб в лоб. Клинок прошил его насквозь, и голова врага отлетела в сторону, растворяясь в дыме, ещё до того, как коснулась земли.
После этого никто больше не решился двинуться. Ряды закачались, словно подхваченные ветром, и начали таять. Туманники исчезали один за другим, растворяясь в той же пелене, что их породила.
А затем сам туман дрогнул. Я видел, как он рассыпается клочьями, уходит ввысь, редеет. Впервые за всё это время проступила земля — выжженная, покрытая телами, но настоящая, без искажённой завесы. Даже дым от пожарищ казался реальнее, чем вязкая серость, которая столько дней держала этот мир в плену.
Я остался стоять среди обломков и мёртвых тел. В руках вибрировал клинок, всё ещё напоминая о бое. Я медленно выдохнул и поднял глаза. Вокруг царила тишина — слишком громкая, слишком непривычная.
Светило уже закатилось за горизонт. И мы решили дождаться утра. Странно, но столичный гарнизон не пытался помочь нам во время боя. Неужто у них всё настолько плохо?
Утро встретило нас тишиной — тяжелой, как пепел на земле. Туманники исчезли, будто их никогда и не было, оставив за собой только тела и черные пятна, где дым еще поднимался редкими струями.
Люди ходили между погибшими, собирали оружие, перевязывали раненых. Кто-то молчал, кто-то просто смотрел в землю, словно не верил, что всё закончилось.
Никто не кричал о победе. Радости не было, какая тут радость, когда они потеряли так много близких в войне с этими тварями. Лишь усталость, цепкая, как дыхание перед следующим шагом.
Я стоял чуть в стороне, наблюдая, как несколько человек пытаются поднять повозку, под которой застрял раненый. Руки дрожали, но они не сдавались. Даже те, кто вчера бежал от первых звуков боя, теперь держали оружие, не выпуская его ни на миг.
«Вот так и рождается сила, — подумал я. — Не из храбрости, а из усталости жить в страхе».
Над равниной висел слабый рассвет. Пыль и дым поднимались вместе с туманом, смешиваясь в грязноватое марево, будто сам мир не знал, радоваться ему или скорбеть.
Над стенами города сиял купол — прозрачный, почти невидимый, но ощущаемый каждой клеткой. Он переливался, будто изнутри дышал чужим светом, не нашим, холодным.
Снаружи, где мы стояли среди пепла и крови, этот свет казался насмешкой.
Город молчал.
Ни гонцов, ни глашатаев, ни даже движения на стенах — только редкие силуэты стражников, словно статуи.
Я всматривался в купол и чувствовал, как растет раздражение. Там, за ним, всё ещё жили люди — с чистыми улицами, с запасами, с теплом.
А здесь — пепел и смерть.
«Похоже, для них мы — не спасители, а грязь у ворот», — мелькнула мысль.
Я видел, как один из моих подошёл ближе к стенам и закричал:
— Город спасён! Мы отбили тварей! Откройте ворота!
Ответа не было.
Только ветер прошелся по полю, играя с обгорелыми знаменами и закручивая пепел.
Люди начали переглядываться. Некоторые поднимали головы, надеясь услышать хоть что-то. Другие просто стояли, будто поняли: за этими стенами давно нет тех, кто способен услышать.
Я шагнул вперёд.
— Если не выйдут они — пойду я сам.
Несколько человек, набравшись смелости, поднялись по дороге к массивным воротам. Камень под ногами был тёплым — как будто сам город выдыхал сквозь стены тепло своей лжи.
Они кричали, махали руками, один даже поднял знамя, сделанное из обгорелого полотна.
— Откройте! Мы не враги! — голос сорвался на хрип. — Здесь женщины, дети! Мы сражались за вас!
Ответом была тишина.
Тяжёлая, плотная, будто кто-то специально удерживал её, не позволяя звуку прорваться наружу.
Кто-то из наших сплюнул. Кто-то опустил голову.
Я чувствовал, как в людях, прошедших через кровь и страх, медленно просыпается отчаяние.
— Они же видят нас… — прошептал кто-то. — Видят и молчат.
Потом, откуда-то сверху, прорезался голос — холодный, ровный, как будто читающий приговор:
— Отойдите. Вам здесь не место.
Эти слова повисли над равниной, как удар колокола.
Люди вздрогнули. Несколько шагнули назад. А один мужчина, с перевязанной рукой, выкрикнул:
— Мы спасли ваш город! — и бросил в стену камень.
Камень ударился и отскочил, словно стена была жива, купол не пропустил даже пылинку человеческого гнева.
Я вышел вперёд. Медленно, без лишних движений. Толпа расступалась, пропуская меня, будто знала — теперь говорить должен я.
Шаги глухо отдавались в тишине.
У ворот я остановился и поднял голову.
— Передайте, — произнёс я ровно, — я хочу видеть императора.
Эхо донесло мой голос до самых стен.
Сначала — снова тишина. Потом сверху послышался смех — короткий, сухой, сдавленный под шлемом.
— Император не принимает оборванцев, — бросил кто-то сверху, и смех поддержали ещё несколько голосов.
Толпа загудела.
— Оборванцев? — прошептал кто-то. — Мы за них кровь проливали!
Я стоял спокойно. Только пальцы на рукояти клинка чуть дрогнули.
— Эти оборванцы, — сказал я громко, — только что спасли ваш город от осады.
Смех оборвался.
На стенах снова наступила тишина, но теперь она была другой — настороженной, почти осязаемой.
Я чувствовал, как за куполом кто-то слушает, кто-то боится, а кто-то — просто не верит, что мы ещё живы.
Сверху послышался голос — ленивый, усталый, будто человек на стене скучал даже во время этого разговора:
— Всё было под контролем. — И следом, чуть громче, уже со смешком: — Мы позволили им дойти до столицы, чтобы выманить. А вы, герои… просто мешались под ногами.
Несколько голосов засмеялись. Кто-то добавил:
— Идите, спасители. Возвращайтесь к своим кострам. У нас здесь настоящая армия.
Толпа загудела, но теперь не от страха.
Это был тот гул, что появляется перед тем, как кто-то бросается в драку.
Люди сжимали кулаки, кто-то шептал проклятия.
Кто-то просто смотрел на меня — ждал, что я скажу.
Я поднял руку, заставив всех замолчать.
Воздух стал тяжёлым, как перед грозой.
— Настоящая армия, — повторил я тихо, глядя в выжженное небо. — Интересно, где она была, когда туманники стояли у этих ворот?
Сверху снова — нервный смешок, неуверенный.
— Следи за языком, чужак.
Я шагнул ближе.
Камень под ногами звенел, будто внутри стен шло напряжение — я