— Если тебя успокоит, — сказал я, — я не пришёл за креслом. И не пришёл за титулом. Я пришёл закрыть войну.
Слова были простые, но эффект заметный. Потому что «закрыть войну» — это не то, что обычно говорят на советах. На советах говорят: «урегулировать», «обсудить», «пересмотреть». А я сказал по-человечески.
Мужчина чуть кивнул, будто принял это как компромисс. И сел. Он сделал свою попытку. Теперь мог потом говорить: «я возражал».
И тогда поднялась Марфа Васильевна.
Она не встала резко. Она просто поднялась так, что зал сам замолчал. Без команд. Без угроз. Вот что такое власть, когда она настоящая: людям не нужно объяснять, что надо молчать. Они молчат сами.
— У нас нет времени на ваши привычные танцы, — сказала она. Голос у неё был не громкий. Просто такой, что его слышно даже тем, кто притворяется глухим. — Империя лишилась власти. Вчера — по факту. Сегодня — юридически. Завтра, если мы продолжим играть в титулы, она лишится и городов.
Она обвела взглядом зал — и взглядом этим можно было прибить к стене.
— Первый император… Романовский… недееспособен.
Слова упали, как камень в воду. В зале кто-то шевельнулся, кто-то поправил рукав, кто-то вдохнул слишком глубоко. Вопросов не задали — потому что боялись услышать ответ.
— Чернов, — продолжила Марфа, — мёртв.
Вот тут уже послышался шум. Не голоса — дыхание. Кто-то пробормотал что-то, кто-то перекрестился по старой привычке. Кто-то сделал вид, что это его не касается, но я видел, как у него дрогнули пальцы.
— Следовательно, — Марфа сделала паузу, — мы выбираем нового правителя.
И вот тут они ожили.
Они начали говорить одновременно, будто их держали на поводке, а поводок отпустили.
— Мой род держал границы…
— У нас армия…
— Мы строили дороги…
— Мы всегда были опорой…
— По праву старшинства…
— По праву силы…
— По праву крови…
И всё это — в один голос. Без смысла. Слишком быстро. Слишком жадно.
Я молча наблюдал и чувствовал, как у меня внутри поднимается усталость. Не от шума. От того, насколько это жалко.
Марфа выдержала ровно столько, сколько нужно, чтобы показать всем: она дала им шанс. И потом рявкнула так, что даже стены отозвались:
— А ну заткнулись все! Устроили тут базар!
Тишина упала мгновенно. Словно кто-то выключил звук. Вот это мне понравилось. Не её грубость — результат.
Марфа шагнула вперёд, опёрлась ладонями о край стола и наклонилась.
— Где были ваши амбиции, когда Чернов захватывал власть?! — спросила она.
И снова тишина. Но уже не удобная. Неловкая.
Кто-то попытался открыть рот, потом закрыл. Кто-то пробормотал:
— Обстоятельства…
— Мы не знали…
— У нас не было возможности…
Марфа кивнула, будто услышала.
— Вы проявили характер, когда приняли нового императора и его правила, — сказала она. — И не потому, что он был достоин. А потому, что вы его боялись.
Она ударила ладонью по столу — не сильно, но достаточно, чтобы звук разошёлся.
— Как может трус править империей? Куда придёт народ, которым управляет трус?!
Кто-то дёрнулся на слове «трус», будто его ударили по лицу. И это было правильно. Потому что Марфа говорила не про одного Чернова. Она говорила про весь зал.
Один из глав родов — молодой, гладкий, с лицом человека, которому всю жизнь открывали двери — не выдержал. Он повернулся ко мне и произнёс, тщательно подбирая тон:
— Для чего нас здесь собрали тогда, если кандидат в императоры всего один?
И в этом «всего один» было всё. И страх. И попытка переложить ответственность. И попытка сделать меня тем, кого можно потом обвинить.
Марфа даже не посмотрела на него.
— Кандидат не один, — сказала она. — Я выдвигаю свою кандидатуру.
Зал замер.
— А Игорь, — продолжила Марфа, и тут уже посмотрела на меня, — здесь в роли независимого наблюдателя. Его город станет союзником империи. И это будет союз. Не вассалитет. Не подчинение. Союз.
Слово «союз» зашевелилось в зале. Оно звучало хорошо, но опасно. Потому что союз означает равных. А они привыкли к пирамиде.
Я поднял руку — не чтобы просить слово. Чтобы обозначить границу.
— Я подтверждаю одно, — сказал я. — Мне не нужен трон. Мне не нужна ваша корона. Мне нужен порядок, который не рушится от одного ублюдка с амбициями.
Кто-то вздрогнул от «ублюдка». А кто-то, наоборот, будто выдохнул. Потому что услышал правду, а не слова.
И вот тут начались настоящие торги.
Не крики. Уже нет. Торги — тихие, ядовитые.
— Если Марфа станет… — кто-то осторожно начал, — какие гарантии будут у родов?
— Как распределится армия?
— Кто возьмёт на себя ответственность за столицу?
— Кто будет контролировать суд?
— Как будет устроен совет?
Вопросы были умные. И под каждым вопросом лежало другое: «как нам не проиграть в новой системе?»
Марфа отвечала жёстко. Не обещала золотые горы. Не улыбалась. Она говорила так, как говорят люди, которые действительно собираются работать:
— Совет будет. Но совет не будет заменять трон.
— Армия будет общей. И тех, кто попытается играть в частные войска, я буду давить первой.
— Суд будет. И за предательство будет один приговор.
Зал шумел, но уже иначе. Они начали понимать, что эта женщина не будет торговаться за каждую их улыбку.
Я смотрел и отмечал: кто из них в этот момент мысленно переобувается, кто ищет лазейку, а кто просто хочет выжить.
Голосование было не красивым. Никаких пафосных клятв на клинке и крови. Просто решение, которое все приняли, потому что другого решения не было.
Марфа получила большинство.
Часть — по расчёту. Часть — из страха. Часть — потому что, как ни странно, им хотелось хоть раз увидеть на троне человека, который не врёт.
Когда последние слова прозвучали и собрание стало расходиться, зал снова наполнился шорохом. Люди уходили быстро. Слишком быстро для тех, кто только что «выбрал правителя». Они не праздновали. Они думали, как жить дальше в новой реальности.
Я вышел вслед за Марфой. Уже в коридоре, где стены не слушали, она остановилась и сказала, глядя не на меня, а куда-то в сторону:
— Вот видишь, с кем приходится иметь дело?
Я усмехнулся уголком рта.
— Политика — дело грязное.
— Грязное, —