Я смущаюсь от негативного внимания, которое мы привлекаем.
— У меня рука повреждена, а не ноги, Кэмерон. — Я пытаюсь вырваться из его рук, но он лишь крепче прижимает меня к себе. Его брови сердито сведены, а взгляд устремлён на дверь лазарета. С ним бесполезно спорить.
Это лазарет самообслуживания. Что тревожно, но таковы правила здешних мест. Медики, прикомандированные к Тёмным Силам, помогают только в таких случаях, как с зубами Дэмиана, когда они могут внедрить новые технологии и испытать их на нас. Несерьёзные травмы остаются на наше усмотрение. Те, кто близок к смерти, — остаются умирать. Золотой середины тут нет.
Кэмерон усаживает меня на стол и роется в шкафчиках, пока не находит бинты и мазь.
— Подними запястье, — тихо говорит он. Я гримасничаю, поднимая руку, по ней пробегает вспышка боли. Кожа красная, и некоторые костяшки пальцев кровоточат. Отёк ещё не начался, но я знаю, что позже заплести волосы будет невозможно. Что должно быть последним из моих беспокойств, но почему-то это первое, что приходит в голову.
Кэмерон работает старательно: делает мне укол кортизона, чтобы снять отёк, затем аккуратно наносит мазь на руку и с такой же заботой перевязывает её. Серебристая прядь волос падает ему на лоб. Он поднимает на меня взгляд, его глаза цвета зелёного шалфея встречаются с моими, и тут же перестраивают моё сердце на другой лад.
Его нос почти касается моего. Запах берёзы понемногу стал для меня утешительным, и я ни за что не признаюсь в этом никому.
— Почему ты остановил бой? — Я опускаю взгляд и отворачиваюсь от него. Обе его руки упираются в стол по бокам от меня, запирая меня. — Я бы с ней справилась.
Он тихо выдыхает.
— Если бы я не поймал её ботинок, твои костяшки пальцев были бы раздроблены. Они никогда бы не зажили как следует. Пожалуйста, — язвительно говорит он.
Мои щёки пылают, и меня охватывает ярость.
— Мне не нужна твоя помощь там! — кричу я ему в лицо, и его глаза расширяются, когда он видит мой гнев.
— Эмери, я просто…
Я отталкиваю его и проскальзываю мимо.
— Теперь все ненавидят нас ещё сильнее, потому что нам оказывают особые поблажки. Все думают, что я слабая!
Сколько раз мой отец говорил мне, что я слабая? Что всего, что я делаю, всегда недостаточно, потому что я маленькая и женщина. Я стискиваю зубы. Я знаю, что слишком остро реагирую на Кэмерона, но сейчас я так заведена, что не уверена, что могу остановиться.
Я качаю головой и марширую к двери, прежде чем сказать что-нибудь слишком жестокое. Когда я открываю её, он хлопает ладонью над моей головой и не даёт двери закрыться. Тепло от его тела излучается у меня за спиной.
Он молчит слишком долго, растягивая мою душу, пока я жду, что он что-то скажет.
— Никто не думает, что ты слабая, Эм. — Его голос — низкий шёпот. У меня физическая реакция на то, что он называет меня Эм. Грудь сжимается, словно от удушья.
Лжец. Ты думаешь, я слабая.
Я поворачиваюсь, намереваясь оттолкнуть его, чтобы уйти, но в его глазах мольба.
— Скажи это, — бормочет он.
Я замираю.
— Сказать что? — В моём голосе не остаётся и следа ярости. Я знаю, что он просто пытается поддерживать меня в подходящей форме для испытаний. Я знаю это, и всё же… Я не хочу привыкать к тому, что он защищает меня, когда в конце концов именно он убьёт меня.
Это пытка — то, что он со мной делает.
— Что ты не слабая.
Я изучаю его выражение лица, прежде чем позволить жестокому смешку сорваться с губ при виде его серьёзного лица.
— Кэмерон, я знаю, что я не слабая. Но все те, снаружи? Они думают, что да… Ты хоть представляешь, что я делала этими руками? — Он знает. Просто не знает, кто я. Он не знает, кого сделали из меня Рид и этот мир.
Его взгляд не дрогнул.
— Нет. Почему бы тебе не рассказать мне?
— Тебя от этого стошнит.
— Меня уже тошнит. — Коварная ухмылка расползается по его губам, хотя в том, о чём мы говорим, нет ничего смешного. — Обещаю, я делал куда худшие вещи. — Его голос не совпадает с болью, которую я вижу в его глазах. Призраки насилия и жестокости мелькают там, вещи, о которых он сожалеет, но которые будет безжалостно продолжать делать, как и я.
Мы делаем то, что должны, чтобы выжить. Вот и всё.
Правда в том, что это я не готова об этом говорить. Мне нравится быть неизвестным гротескным художником. Как только занавес падает и все видят меня, магия исчезает.
Он, должно быть, видит страдание в моём взгляде, потому что отходит от двери, хотя остаётся стоять в дюйме от моей спины.
Когда я открываю дверь, чтобы уйти, он бормочет:
— Когда-нибудь тебе придётся рассказать мне. Так же, как и мне тебе.
Я замираю в дверном проёме, слегка повернув голову, чтобы взглянуть на него, но ловлю себя на этом и решительно направляю подбородок вперёд.
— Я не доверяю тебе, так же, как и ты не доверяешь мне, — цитирую я его прежние слова.
Он не следует за мной, когда я оставляю его в лазарете.
Я была права насчёт своей руки — сегодня вечером она бесполезна. Мои пальцы так распухли, что я не могу даже сжать их в кулак, не то что проявить точность, чтобы заплести косу. Я решаю просто оставить волосы распущенными сегодня после душа.
Уже отбой, и казармы погружены во тьму. Я уже столько раз проходила этим путём, что легко добираюсь до нашей койки. В глубине сознания есть назойливое чувство, что мне не стоит привыкать к этому месту. Оно отвратительное и опасное, но это самое близкое к дому, что у меня было за долгие годы.
Присутствие других людей недооценивают. Я знаю, каково это — неделями быть одной в большом пустом доме или в иностранном укрытии. Моё единственное времяпровождение с кем-то было с Ридом, когда ему разрешали путешествовать со мной во время моего ученичества у него. Это было похоже на дом.
Это место теперь тоже ощущается как дом, и осознание того, что это ненадолго, разрывает меня изнутри.
Кэмерон не ждал в душе, как обычно. Я знаю, это потому, что я кричала на него из-за этого, и хотя мне неприятно, так будет лучше, если мы не будем близки. Он не может быть тем,