Надеюсь, что еще я выбирал как человек. Как проще. Это же естественно – от сложностей уехать. Я думал, пригодится опыт делать то, что видно только мне. Бить в цель результативно – это же не все. Куда важнее придумывать то, куда людям стоит двигаться, меняться, ехать. Мой выбор – эти тексты. Я старался написать здесь все, чтоб каждый прочитавший мог задать себе вопрос. Возможно, понял, что из стройных человеческих рядов торчит он не один. Так можно жить. Согласен, неудобно. Да. Но другой выбор совесть не дает, мешает сделать.
Заметки Директора
Любовь
Лагерь – это всегда про любовь. Кто в нем первый раз не влюблялся? Или очередной раз? В девочку из отряда. В молодую вожатую. В приехавшую на несколько дней погостить звезду. В место. В море, солнце – даже если смена не летом. В то, как к тебе относятся, считая тебя главным. В породистую собачку на ферме или в беспризорную кошку, облюбовавшую столовую в поисках пропитания. В конце концов – в себя, способного теперь на то, что раньше не пробовал. Что никогда до лагеря не получалось.
Влюбляться никогда не поздно. Жизнь отучает это делать. Заставляет быть разумным и рациональным. Жадным. Полюбить – значит потерять. Голову, время. Чувство брезгливости, наконец. Надо же трогать и принимать предмет твоего обожания. Принято считать, что Артек научал любить Родину. Россию, предоставившую тебе возможность побывать в нем. Думаю, это так. Но без специальных слов и ритуалов. Находясь все время рядом. Ухаживая и сопровождая. Не навязываясь и не требуя ничего взамен. За двадцать один день любовь к себе ребенка становилась больше, чем он сам, и начинала требовать подтверждения. В отряде, в лагере, в Артеке. Выходя за его границы – в стране. Источник чувств – всегда ты сам. Требовать их от кого бы то ни было бесполезно.
Помню, как это все начиналось. Я собирался ужинать, когда зазвонил телефон. «Вас беспокоят из приемной вице-премьера Ольги Юрьевны Голодец. Вы сейчас можете к нам подъехать?» Кто она такая, я знал. Но лично знаком не был. Я жил за Преображенкой, на Открытом шоссе. Посмотрев на навигатор, ответил, что буду не ранее, чем через сорок минут. «Хорошо, мы вас ждем», – ответил приятный голос помощницы. Не переодеваясь, так и не притронувшись к готовому ужину, я сел в машину и поехал. Это был март две тысячи четырнадцатого. Честно, я не мог и предположить, какого рода предложение прозвучит. Что мне предстоит бессонная ночь осознания того, что можно и нужно сделать в месте, где я ни разу не был. Да и признаться, когда услышал, не знал, где оно находится. Так часто случается, когда это любовь.
Крым
Лагерь в Крыму
По дороге на встречу я понимал, что разговор пойдет обо всем известном полуострове. Конец марта две тысячи четырнадцатого: только что отгремевшая Крымская весна и звонок из Белого дома не могли не быть связаны. «Только не чиновник», – думал я, набирая номер отца, чтобы обсудить возможности и риски. После Тверской области в моей профессиональной деятельности было много разного. Позиции, должности, зарплаты, к которым люди идут всю жизнь. Но эмоций, сравнимых с возможностью сделать мир лучше на вверенной тебе территории самого большого региона Центральной России, не было. И я понимал, что этого звонка ждал. Что, несмотря на то что речь о Крыме, соблазн согласиться слишком велик. Нужно было поговорить с тем, кто всегда за тебя. Мне нужно было его одобрение.
Сорок минут дороги пробежали незаметно. Москва уже выезжала из центра. Я направлялся в него. Навигатор тогда работал исправно и не вис, позволяя точно следовать его указаниям, а не достраивать и предполагать. С ним диалог был не нужен. Да и я, хоть и позвонил отцу, не ждал обсуждения. Он догадывался. Вспомнил, как пришел в свое время к моему деду, своему отцу, за советом, нужно ли вступать в партию. Тот ответил, что да, в партии приличных людей будет больше. Это я воспринял как нужный мне сигнал от отца и деда, чей авторитет в нашей семье непререкаем, а образ даже немного мифологизирован. Встав с ними в один ряд, я расслабился и уже спокойно доехал до цели.
Приемная Ольги Юрьевны хоть и отдавала, как и все здание, общим прошлым, была уютна и не создавала ощущения шлюза в неведомую высь. Власть в ней являлась с человеческим лицом. И ты не представал перед начальствующим «тварью дрожащей». Ее звонкий голос располагал к общению. Живой заинтересованный взгляд свидетельствовал о том, что ей не все равно. Она участвовала. Позже стало ясно, что для нее Артек – очень личное. Там она бывала ребенком и сегодня могла себе позволить отдать долг тому месту, где ей было хорошо. Еще бо́льшее удовольствие, чем только брать. Я слушал ее, а на телефоне под столом незаметно вбивал в поисковик знакомое название «Артек». «Лагерь в Крыму» – первое, что прочитал я. Так, настороженно относясь к произошедшему той весной, опасаясь последствий, я внутренне согласился. Но этого было, как оказалось, совсем недостаточно. Впереди были два месяца борьбы за возможность стать тем, от чьего лица я повествую теперь.
Качели
Впервые я побывал в Артеке в мае две тысячи четырнадцатого. Помню, чемпионат мира по хоккею был в самом разгаре. На ужин на набережной Гурзуфа мы пришли вдвоем с коллегой из Министерства образования и науки. На экране – матч с участием сборной. Играли наши и финны. Почти все столы были заняты. И нам предложили сесть спиной к посетителям прямо у экрана. Выбора не было, мы сильно проголодались. Особенностью того времени было то, что ни телевидение, ни радио еще не перестроили вещания. Доступной была трансляция лишь украинского канала. Вел ее комментатор, который, очевидно, был против. Не за нас. И громко выражал это не на русском языке. Мы же, не понимая реакции зала, пребывали в легком замешательстве. Ели